Не вычеркивай меня из списка…

Однако специфика сложения – сами понимаете, какой рост, – продиктовала необходимость смены инструмента. Скрипачи редко бывают людьми гигантского роста. Педагог уговорил Пашу перейти на альт. Ну и Шубу заказан был инструмент специальных параметров… Значит, он всё-таки его сделал…

– Почему «всё-таки»? – спросила я.

– Потому что Паша сразу погиб при очень трагических, хотя и романтических обстоятельствах. Сорвался при восхождении на один из самых высоких ледников.

– …высоко летел?.. – пробормотала я, думая всё о том же, о чём думаю всегда: о божественном переплетении всех на свете сюжетных линий.

– Надо полагать, высоко, – вздохнув, согласился бывший педагог музучилища.

Но, несмотря на очевидный провал наших предпринимательских затей, тема продажи альта время от времени возникала где-то в басах жизни. Правда, она всё время видоизменялась – как это бывает с любой темой в любых вариациях: менялись её интонации, регистр звучания, мажорные и минорные лады. Например, совсем исчезла пафосность аккордов. Вместо них на фоне тотального безденежья возникла жалобно-заискивающая тема: «а вдруг?», которой вторили жуликоватые интонации деревянных: «чем чёрт не шутит!»

Так, однажды мне предложили подержать наш дорогой альт в музыкальной школе где-то на задворках Кирона, пригорода Тель-Авива. Мол, кто-то из учеников может захотеть поиграть на альте. А там – чем чёрт не шутит!

Я отвозила его сама, отдавала собственными руками. Никогда не прощу себе этого легкомыслия. Оставила на столе в кабинете завхоза – в том же советском полуразвалившемся футляре, дважды опоясанном резинкой от трусов.

Прошло несколько месяцев. Время от времени я звонила знакомой – спросить, как поживает там наш альт и не нашлось ли на него длиннорукого охотника.

– Присматриваются! – бодро отвечала моя знакомая.

Прошла зима, наступило время весенних перелётов. Не выдержав неизвестности и в очередной раз плюнув на барыши, я поехала в Кирон забирать альт.

В музыкальной школе сначала долго не могли меня припомнить, затем долго припоминали – куда могли запропастить инструмент…

Наконец, поигрывая могучей связкой ключей, завхоз повёл меня куда-то в глубину двора, где у забора прилепилась мазанка-подсобка. Там, среди колченогих стульев, поломанных пюпитров и старых пустых футляров, я углядела коричневый, разбухший от зимней сырости футляр. Вскрикнув, бросилась срывать с него отсыревшую резинку. Наш связанный невольник, потускневший и полузаглохший, слабо бликовал мне верхней декой. Не переставая громко ругаться на обоих языках, я схватила его и вылетела из подсобки, на прощание со всей силы лягнув дверь.

После этого дважды он попадал к разным мастерам на профилактический осмотр и починку.