Не вычеркивай меня из списка…

Ну, и дальше поехали с орехами…

Началась для меня совсем новая жизнь, и только тут я оценила роль отца в их быту и в их отношениях в последние годы. Да, он бесконечно любил мою мать и, всю жизнь её терзая, был ей бесконечно предан и бесконечно ею занят в последнее время, когда болезнь принялась неумолимо кромсать её милый приветливый характер; когда из гаснущего разума, как из подземелья, повылезали на свет тролли упрямого своеволия, враждебности, требовательности, неприязни… Теперь-то я понимала, что значило для него изо дня в день по многу раз повторять ей очевидные вещи, ходить и выключать за ней газ, уговаривать, что незачем в три часа ночи идти выяснять отношения с директором хостела.

После его ухода всё это свалилось на меня и на Таню, терпеливую и сострадательную, но тоже немолодую женщину.

Парадоксальным образом очень долго врачи не могли подобрать матери лекарство. Я возила её от невропатолога к геронтологу, от психиатра к психологу. Кажется, мы перебрали чёртову дюжину этих специалистов. И всякий раз, обсуждая с очередным светилом мамину болезнь, я с удивлением отмечала некоторую растерянность, неуверенность в постановке диагноза. Я-то понимала, что сбивает их с толку: её профессионально поставленная речь педагога, выразительные интонации, юмор и артистизм – всё это огорошивало бывалых специалистов, к которым дети привозили бессмысленно бормочущих дементных старичков.

Мать, входя в кабинет, по-прежнему «зажигала и выступала». Это был синдром артиста, выползающего из-за кулис на сцену с температурой под сорок, с ишиасом и переломом ребра, подлинного артиста, который при виде полного зала стряхивает с себя болезнь и с блеском играет д’Артаньяна в фехтовальной сцене.

– Пропишите мне низкокалорийную диету, доктор, – говорила она, входя в кабинет и присаживаясь к столу врача, – а то скоро моя фигура будет уже писаться не через «фи», а через «фе»!

И врач хохотал, с удовольствием вступая с мамой в беседу, где она блистала своими репризами и шутками, которыми безотказно покоряла собеседников последние лет восемьдесят.

Объяснять при ней врачу, что она не помнит, жив её муж или умер, было бесполезно. Я только изумлялась, наблюдая, как она собирается, концентрируя последние силы своей проигравшей армии, как снова и снова гонит в атаку горстки ещё живых бойцов, с какой готовностью вздымает флаг, трубит всеобщий сбор и чуть ли не «ура!» кричит после каждого посещения врача, после каждой своей последней маленькой, но всё же победы. Ей прописывали что-то, что неизменно «не шло», от чего «тошнило» и что «пусть жрут мои враги».

– Не могли бы вы дать ей что-нибудь… успокаивающее? – просила я.

– Зачем? – удивлялся врач.