Несчастье

Я позвоню и проверю, что ты отдыхаешь, а не рвешься куда-нибудь себя добить. Или… нет, стой! Ты лучше тут посиди, иди к Аленке, чай попей. Жди меня с тренировки, я тебя домой отведу, иначе ты и по пути найдешь способ себя добить.

Он говорит все это быстро и запинаясь, на самом деле волнуясь обо мне. И… я говорила уже, что никто и никогда, кроме мамы, и… Я впервые испытываю это чувство. Ну. Нужности, что ли? Не знаю, как еще объяснить или описать. Это очень странно все, мне эта новая эмоция немного щекочет, как легким перышком, в районе сердца. Тепло и очень уютно становится от его слов, хотя и говорит он их довольно строго и даже словно выговаривая мне за невнимательность.

– Не дойдешь! – рычит он на меня, а потом внезапно хватает за руку, и… Я почти уверена, что он хочет утащить меня в сторону кабинета Алены и сдать ей меня на «хранение», как багаж, на пару часов, но как только мы оборачиваемся, перед нами возникает Влад. Он появился словно из ниоткуда и теперь смотрит на наши сцепленные пальцы и прожигает их взглядом.

Ой… У меня все меньше шансов понравиться ему, да? По краю пропасти хожу, еще немного, и сама же себя туда столкну, и все, и дело с концом.

– Что происходит? – внезапно спрашивает он, переводя взгляд с наших рук на лицо Саши. На меня не смотрит, и не знаю, не хочется ему или он принципиально.

Я вообще не особо понимаю, как у нас с Владом складывается или, логичнее будет сказать, не складывается. Просто насколько «не»? На десять из десяти или я отвоевала себе хотя бы парочку баллов?

– Веду Лену в медпункт, – говорит Саша невозмутимо, а потом просто идет! Идет, правда, и меня за собой тащит! И я вот так, как тряпичная кукла, тянусь за ним и прохожу мимо ошарашенного Влада, держа за руку Сашу!

Мамочки-и-и-и… И как это вообще называется-то, а?

Не пробиться тебе просто и быстро на актерский факультет, Коровина! Вот как это называется. И никак иначе.

– Саша… – начинаю хныкать, сама не понимая, что ему скажу.

– Все, сидишь тут и меня ждешь, ясно? – спрашивает он, а потом, не дожидаясь ответа, коротко пару раз стучит в дверь. – Аленушка Игоревна, можно вам горе луковое под присмотр оставить на полтора часа?

– Я не горе! – шикаю на него, но едва ли ему есть до этого дело. Он дожидается от Алены кивка и все еще как маленького ребенка затаскивает меня в кабинет и усаживает на стул с другой стороны стола Алены.

– Не отпускайте ее домой, пожалуйста, иначе живой она не дойдет. Скоро буду! – говорит он и Алене и мне одновременно и через секунду скрывается за дверью, максимально тихо закрывая ту за собой.

В кабинете повисает гробовая тишина, мы около минуты просто молчим, серьезно. Не происходит ровным счетом ничего, а потом Алена нарушает тишину и говорит:

– Ох уж эти наглые хоккеисты! Что ни игрок, то командир.