Невеста трех женихов

Марио не имел возможности много заниматься сыном, работа поглощала его время целиком. Но для сыновней любви ровным счетом ничего не значило, кто и сколько времени проводит с ним. Папа – главный образец, папа – главная любовь. Сколько раз трогало Свету, когда в храме Андрей бежал ставить свечку за папу. Сам, без напоминаний, с глубоким чувством. И все он хотел, как у папы. Свитер, как у папы, машину, как у папы, когда вырастет, конечно. Внешне он скорее походил на мать: русые волосы, ярко-зеленые глаза. Даже странно, обычно черные глаза скорее передадутся по наследству. У них получилось не так. А вот манеры, походку, интонации, живость реакций – все это унаследовал мальчик от отца. Интересно наблюдать за маленьким человеком: из чего, из каких деталей родительских складывается его единственное и неповторимое «я».

Только во время болтовни с сыном о будущих радужных перспективах их совместных поездок к крестной до Светы дошло, что Марио так ни разу и не был у Инны. Не складывалось. Не получалось у него вырваться просто так. А если на отдых, места он предпочитал выбирать сам. Он любил полную приватность, комфорт. Кроме того, однажды Марио отказался ехать к Инне, назвав вполне вескую причину: «Вы же хотите по-русски наговориться как следует. А что буду делать я?» В этом был, конечно, резон. Но удивительно: за столько лет и ни разу… Ну что ж. Вот такой он. Тоже своего рода нелюдим. Хоть и с очень хорошими манерами, умением общаться, поддерживать разговор. Но все это – для дела. А для себя – покой и одиночество.

Они оказались дома почти одновременно. Марио, вернувшийся из Нью-Йорка, выглядел осунувшимся, измученным.

Обедали вместе. Андрейка трещал без умолку, рассказывал про Камарг, лошадок, бычков.

Света любовалась своими мужичками. Любимым сыном и любимым мужем.

Потом позвонила Люба.

– Можно сказать, нет. Марио ушел отсыпаться, Андрейку повезли в гости к деду с бабкой.

– Приезжай, я тут, по-моему, кое-что интересное откопала.

Люба продолжала систематические раскопки на своем чердаке. Дело продвигалось медленно: спешить ей было некуда. Книги уже заняли свои места на специально изготовленных полках. Оставались газетные подшивки и архивы из сундуков, к которым даже страшно и подступиться. Работы непочатый край. И сколько сюжетов из этих архивов можно выудить, сколько историй жизни! Но пока – газеты. Столетней давности! Само по себе – клад. Люба усовершенствовала свой итальянский именно благодаря постоянным поискам интересных фактов в недрах своего чердака.

Последний ее период охватывал конец тридцатых – начало сороковых годов. Страшное время. А с другой стороны – люди жили обычной жизнью, влюблялись, копили деньги, мечтали приодеться, любили киношных кумиров, подражали им.