Невыносимый

Девичьи губы округляются в вопросительном «что», невольно отступая от меня на еще один шаг.

– Не собираюсь я с тобой никого заделывать! – добавляет уже вслух, сильнее кутаясь в клетчатую ткань. – И бывшую твою я не вспоминаю. Вот еще! Делать мне больше нечего, как о кикиморе этой зеленоволосой думать! Будто у меня других забот нет.

Еще один мой шаг вперед, ее – назад. Дальше некуда. Кровать упирается ей в ноги. Девчонка закономерно падает на пружинистое ложе, стоит мне склониться над ней. И тогда не оставляю ее в покое. Склоняюсь еще ниже к ней, упираясь одним коленом о край матраса, а сомкнутой в кулак рукой рядом с ее лицом.

Так и замираю, несколько секунд разглядывая открытое моему взору алое кружевное белье.

– Ты сама себе противоречишь, дочь прокурора, – возвращаю внимание к голубым глазам, в которых сверкает праведное негодование, и не отказываю себе в удовольствии провести сгибом пальцев по краю узорчатого белья. – Если не вспоминаешь, откуда столько тошнотворных деталей в твоей хорошенькой головке тогда берется?

Девичье дыхание срывается, хотя она очень старается не поддаваться пробуждающемуся влечению.

Но не возмущению. Оно из нее выплескивается почти физически ощутимой волной.

– Да на нее один раз достаточно посмотреть, чтобы они возникли! Какая вообще нормальная женщина будет красить волосы в зеленый цвет и раздеваться для предсвадебной фотосессии?!

Сперва говорит, потом, чертыхаясь, затыкается. Я не заставляю ее продолжать. Мои пальцы, что касаются края белья, смещаются ниже, задевая упругий животик, а затем еще ниже, поддевая пуговицу джинс. А ответ всплывает сам собой.

– Это не она.

Не сама. Брат ей отомстил так. Подлил зеленку в шампунь. За то, что она его новый джип пакостными словечками расписала, – вырывается из меня, вместе с воспоминанием давнего прошлого.

Утыкаюсь лбом в ее лоб. Заново глубоко вдыхаю, собирая всю свою выдержку. Медлю еще секунду. Только потом нахожу в себе силы перестать давить на нее. Откатываюсь на спину, уставившись в потолок. И на самого давит. Возможно, гораздо сильнее, чем рассчитываю или могу игнорировать. Повисшую тишину нарушает шевеление Таи, которая, чуть помедлив, сама забирается на меня.

– Расскажешь? – просит тихонько.

– Зачем? – перевожу взгляд с потолка на полураздетую девушку на мне, в чьих глазах полно сожаления и участия – всего того, от чего меня самого тошнит. – Чтобы ты меня потом пожалела? А потом утешила благотворительным сексом? – заставляю себя усмехнуться, вернув безразличный вид.

За ним хорошо прячется все ненужное. Всегда так было.

– Боже, какой же ты все-таки невыносимый тип, – вздыхает она, собираясь слезть с меня обратно на кровать.