Невыносимый

Не оставляя и шанса на то, чтобы я мог в тебе сомневаться. Потому что если вдруг такое случится, будет больно, Тая. Очень больно. Не мне. Тебе. Потому что я это уже проходил. И прекрасно знаю, на что я способен в порыве своего помешательства. Я не могу это контролировать. Не получается. А если и случается, то крайне редко. Ты реально хочешь испытывать судьбу каждый раз, живя со мной, как на пороховой бочке? Пока еще я тебя не запирал. Реально. Нигде. Если хочешь чего-либо в этой жизни, я дам тебе это. Я. Никто другой. И в твоих же интересах, чтоб так и оставалось всегда. Потому что если вдруг случится иначе, то твой домашний арест будет только началом.

Всего того, что я могу с тобой сделать. Или ты все еще сомневаешься в том, почему твой папочка столь рьяно пытался защитить тебя от меня? – придвигаюсь еще ближе, к ее губам. – Тут он, бл*дь, безоговорочно прав. Самое худшее, что могло случиться в твоей жизни – это я. Да, временами я могу притворяться другим. Милым, добрым и в чем-то хорошим. Но это ни х*ра не правда. А истина – это то, что во мне сидит то самое чудовище, которые ты упорно не хочешь видеть, и которое я еле сдерживаю, чтобы не сломать тебя. Потому что мой сын не должен видеть свою мать безвольной куклой. Вот оно – мое доверие к тебе. Максимальное. Из всего того, на которое я способен. Так что еще раз хорошенько подумай, дочь прокурора, прежде чем ответить мне дальше. Нужна ли тебе в самом деле эта гребанная иллюзия свободы, или ты, наконец, перестанешь лицемерить и себе, и мне, и просто сдашься? Потому что них*ра никакой свободы у тебя нет. Ее не стало еще в тот момент, когда ты легла под меня впервые и позволила дать жизнь тому, что является неотъемлемой частью меня. Вот такой он – мой мир. И в нем именно такие правила. Других нет. И не будет. Ты в него уже вошла. А покинуть его ты сможешь только оставив все то, что принадлежит мне. Я достаточно понятно объясняю?

Тая слушает внимательно. Еще усерднее думает. Недолго. Лежащие на моей груди ладони скользят по ней к животу, замирая у края полотенца, в то время как в голубых глазах напряжение сменяется задумчивостью, а затем и вовсе… любопытством? Да, наверное, оно самое, как ни странно.

– Я поняла, – отвечает на удивление спокойно, слегка покусывая губы.

 – Давай попробуем. С тобой. Настоящим. Без лицемерия. Не обещаю, что я буду всегда и во всем безмолвно послушной, но и твое притворство мне тоже не нужно.

Ни х*ра ты не поняла, дочь прокурора…

Раз уж после всего, что я тебе сказал, все равно пытаешься видеть и знать меня настоящего. Ни один здравый человек не возжелает подобного. Даже я сам себя знать не хочу, порой.

– Ты сама этого захотела.

А от прикрывающей алое белье рубашки мы все-таки избавляемся. Как и от остального, включая само белье.