Николай II без ретуши

День проходил обычно так: утром вся семья пила чай – к чаю подавался черный хлеб, оставшийся от вчерашнего дня; часа в два обед, который присылали уже готовым из местного Совета рабочих депутатов, обед состоял из мясного супа и жаркого; на второе чаще всего подавались котлеты. Так как ни столового белья, ни столового сервиза с собой мы не взяли, а здесь нам ничего не выдали, то обедали не на покрытом скатертью столе; тарелки и вообще сервировка стола была крайне бедная; за стол садились все вместе, согласно приказанию Государя. Случалось, что на семь обедавших подавалось только пять ложек. К ужину подавались те же блюда, что и к обеду. Прогулка по саду разрешалась только один раз в день, в течение 15–20 минут; во время прогулки весь сад оцеплялся караулом; иногда Государь обращался к кому-либо из конвойных с малозначащим вопросом, не имевшим отношения к порядкам, установленным в доме, но или не получал никакого ответа, или получал в ответ грубое замечание. День и ночь в верхнем этаже стоял караул из трех красноармейцев: один стоял у наружной входной двери, другой в вестибюле, третий близ уборной. Поведение и вид караульных были совершенно непристойные: грубые, распоясанные, с папиросами в зубах, с наглыми ухватками и манерами.

Я хорошо знал, что Николай Романов был из одного с нами теста, но его взгляд, его манеры, его походка были вовсе не теми, что у простых смертных. Бывало, на закате солнца он опускал глаза, и тогда в нем чувствовалась врожденная сила. Я часто думал о том, как он нас презирал. И при всем этом Николай Романов великолепно владел собой. Он умел сказать каждому нужное слово приветливым тоном. Голос у него был мягким и ясным. Глаза голубыми. Когда кто-нибудь из наших обормотов, перебрав лишку, делал ему какую-нибудь пакость или хамил, бывший царь отвечал вежливо, тихо, но твердо. Одежда его была латаной и изношенной. Его лакей говорил нам, что и до революции царь любил подолгу носить одну и ту же одежду и обувь…

Бывшая императрица зато была чванлива и высокомерна. Вот она ни за что не захотела бы разговаривать с нами. Она походила на немецкую генеральшу или классную даму. Она сильно похудела, не брала в рот ни крошки… Для нее готовили макароны и манную кашу. Она вязала шерстяные жилеты, вышивала салфетки для вытирания рук, переделывала мужскую одежду и детское белье…

Вы спрашиваете меня, почему я пошел караулить Царя. Я не видел в этом ничего худого. (…) Мне думалось и сейчас думается, что хорошая, справедливая жизнь, когда не будет таких бедных и таких богатых, как сейчас, наступит только тогда, когда весь народ поймет, что теперешняя жизнь не настоящая.