Оборотный город

Дело до тебя имеется…

Я молча прошёл на середину комнаты, козырнул и выпрямился в ожидании начальственных распоряжений. Ну и прикидывая на всякий пожарный пути возможного отступления, хоть через то же окно.

— Бумагу тут интересную принесли, прямо на французском, а ты вроде языком их лягушачьим владеешь?

— Ну не так чтоб в совершенстве, однако книги на языке Вольтера и мадам де Сталь я читаю. Уж больно сентиментальные романы у них хороши, и интимностей много, наши про ЭТО писать покуда стесняются.

— Иди сюда, не жмись, не покусаю. — Дядюшка протянул мне обрывок нашей самопальной топографической карты, сплошь испещрённой небрежной скорописью по-французски.

— А пёс его знает, староста передал, кто-то из крестьян местных давным-давно у пленных парижан на руки получил за одну буханку хлеба. Вроде как там какой клад закопан, из тех обозов, что Наполеон безбожный из сгоревшей Москвы вывезти пытался. Можешь разобрать, чего там накорякано?

— Ну… — Я бегло просмотрел документ и должен был признать, что некие намёки на клад здесь действительно присутствовали.

Надо разобраться, конечно, но… — Можно я спокойно посмотрю?

— Валяй, — охотно согласился генерал. — А только если чего серьёзного надыбаешь, так сразу мне дай знать. Сокровища Наполеона надобно назад в Россию вернуть, не дело им в земле таиться, и ты мне здесь наипервейший помощник! Улавливаешь ли?

— Улавливаю, — задумчиво вздохнул я, пряча карту за пазуху.

— К вечеру явлюсь с докладом. Только тут половина букв водой размыта, что пойму — расскажу, чего не разумею — уж простите великодушно. А вы, дядюшка, хотели бы, чтоб я уже с утречка с полной телегой сокровищ явился?

— Да, — честно признал он. — Да чего тянуть-то? Ежели карта серьёзная и впрямь там кое-чего полезного позакопано, так кому, кроме характерника, в том разбираться? Вот и берись. Это твоя служба, исполняй, хорунжий!

— Слушаюсь и повинуюсь.

— Я изобразил турецкий поклон, поочерёдно касаясь ладонью сердца, губ, лба, и посыл всяческой благодати к собеседнику.

— Иди, — вежливо попросил дядя.

— Иди, — ещё вежливее, но уже с нажимом добавил он. — Я тя знаю, раз в дверях застрял, значит, опять какую гадость сморозить хочешь. Иди от греха подальше…

Мне не оставалось ничего, кроме как выместись из горницы. Обидно, но на этот раз последнее слово осталось за ним.