Огневица

Итрида старалась прислушаться к словам Хранительницы, но прозвание по-прежнему казалось чужим.

Последним шел Даромир, и это было хорошо, потому что удерживало Итриду от желания обернуться.

– Пан Болотник, – окликнул дейваса Храбр.

– Да? – отозвался тот, не повернув головы.

– Што за видения шлет Чаща тем, кто входит в нее?

– Это не видения. Это плата Вельнасу.

– За право пройти через его земли, – понятливо кивнула Бояна, но дейвас мотнул головой. Утреннее солнце высветило багряные блики и серебристые прядки в его волосах.

– Нет. Это долг, который мы будем отдавать, пока темный бог не наиграется в людские души, – дейвас помолчал.

Бродяжники молчали тоже, внимательно глядя под ноги, чтобы не поскользнуться и не рухнуть в черные воды реки, существующей одновременно в двух мирах. Итрида подумала было, что Болотник больше ничего не скажет, но он все-таки продолжил:

– Когда лаум нашли в Серой Чаще, они мало походили на себя прежних. Вытравить боль и страдания, через которые они прошли, не смогла бы никакая ворожба. Тогда светлые и темные боги заключили договор. Вельнас забрал воспоминания лаум о времени, которое они провели в Чаще, взамен внушив, что проклятие погрузило их в сон на долгие годы…

– Но ведь он их жизнь украл! Считай что убил тех лаум, которыми они стали! – тихо воскликнула Итрида, невольно замерев на полушаге.

Ужас сотворенного богами не укладывался в ее голове. – Разве это справедливо? После всего, что они пережили, разве не должно было оставить их в покое? Дать спокойно доживать остаток дней?

– Лаумы нужны Беловодью, – голос дейваса похолодел, и Итрида вздрогнула от его слов, ударивших ее словно кнут.

Река рассерженно плеснула волной на мост, замочив черные сапоги Огневицы, и она неохотно двинулась вперед, понимая, что задержка грозит бедой. – Я сделал все, что мог. Вернул им жизнь и способность снова ей радоваться. Первые лаумы приняли свет утренней зари из рук Сауле, чтобы защищать людей от навьих тварей. Когда-то они умирали, если их насильно лишали дара чересчур заботливые наставницы. Даже если бы их, как ты говоришь, оставили в покое, они все равно зачахли бы – от тяжести воспоминаний, от давящей изнутри силы, от невозможности изменить прошлое. Это их суть. Не просто судьба, а то, чем они являются. Если бы их отравляла память о времени, проведенном в Чаще, кто знает, на что они обратили бы свой бесценный дар?

– А когда другие люди напоминают лаумам о Чаще, что они чувствуют? – задумчиво проговорила Бояна.

– Если тебя спросить о том, что ты чувствовала во сне, что ты скажешь? – ответил дейвас вопросом на вопрос. Бояна пожала плечами:

– Мои сны туманны, я редко их запоминаю.

– То же чувствуют и лаумы.