Охота вслепую

Подобрав с асфальта валяющийся обрывок веревки, он с усилием отвернул пробку на нижней бочке, засунул внутрь веревку, потом вытащил, оставив в бочке только самый конец.

Веревка пропиталась легковоспламеняющейся вонючей жидкостью. Теперь последнее… В длину этот веревочный «запал» был около двух метров. Очень мало, он и отбежать толком не успеет. Ну да ладно. Чиркнув спичкой и бросив горящую палочку в бензиновый ручеек, он нырнул в тень и сделал спринтерский рывок к ближайшему складу. Завернув за угол, остановился. Сердце билось в горле, дыхание перехватывало, пот градом катил по лбу.

Да, бегун из него никакой, тренироваться надо…

И тут вдруг сзади вспыхнуло слепящее зарево, громыхнул раскатистый сухой гром — точно гигантская хлопушка лопнула, и на мгновение в порту стало светло как днем. Когда грохот стих, огненные всполохи озаряли все вокруг оранжевым и языки пламени затеяли устрашающую пляску. Под причалом словно разверзся вход в преисподнюю.

Юрьев рысцой припустил к немецкому сухогрузу. Со всех сторон к пожару сбегались люди.

Как он и предполагал, исполинское зарево отвлекло погранцов и портовых охранников.

Где-то далеко протяжно и заунывно заголосила сирена. В считаные минуты Степан спокойно добрался до кормового каната, закусил ручку портфеля, схватил руками и обвил ногами шершавый толстый канат и пополз наверх. Последние метры дались ему с превеликим трудом. Добравшись до борта, он из последних сил перевалился на палубу, скользнул к противоположному от причала борту, согнувшись в три погибели пробежал несколько метров, нашел в темноте — скорее интуитивно, чем со знанием дела — арочную дверку в трюмный отсек и поспешно, стараясь не грохотать каблуками, спустился по лесенке.

Всю ночь до утра ему не давал сомкнуть глаз неумолчный шум в порту: рев моторов, сирены запоздалых пожарных машин, крики людей, скрежет портовых кранов. Ранним утром, еще до рассвета, сухогруз «Morgenstern» вышел из порта и взял курс в открытое море. К полудню началась качка, и Степан не заметил, как его убаюкало…

Три дня он просидел в темном трюме, как мышь, таясь за штабелями каких-то тяжелых ящиков, пахнущих не то смолой, не то дегтем.

Он чутко вслушивался в каждый скрип и шорох, боясь, что его обнаружит случайно забредший сюда грузчик или вахтенный и поднимет хай. Но ему повезло: за три дня пути никто его не потревожил. Он чувствовал себя здесь как в ловушке: ни нос показать на палубу нельзя, ни даже порыскать по трюму в поисках более сносного места для ночлега или — что куда важнее — чего-то съестного. За первые два дня он съел маленькими порциями батон колбасы и апельсины из портфеля Потапова, а потом пришлось поститься.