Охота вслепую

Степан опустился на корточки, стянул с широких костистых бедер белые трусики и, осторожно раздвинув пальцами заросли курчавых черных волос на треугольнике лобка, впился губами в розоватый гребешок…

Он услышал, как девушка издала полустон-полушепот, и этот легкий, как внезапный порыв ветра, звук раззадорил его еще больше. Стало ясно, что мулатке нравятся его ласки. Он поспешно стянул штаны и трусы и в порыве неодолимой, похоти повалил мулатку на пол и яростно, грубо вошел в ее горячее и уже влажное лоно. Неутоленная страсть вырвалась из его возбужденного тела почти сразу же, бурными толчками, причинив такую невыносимо сладкую боль, что он даже зарычал.

Мулатка со стоном впилась ему в спину острыми ногтями и тесно сжала бедра, словно желая воспротивиться его вторжениям, тем еще обострив удовольствие. Это была опытная мастерица секса…

Выпроводив мулатку и дав ей чуть больше денег, чем она попросила, Степан вдруг подумал, что даже не узнал ее имени и не предложил прийти сюда через пару дней. Он прилег на постель и, закрыв глаза, стал вспоминать эти несколько потрясающих минут страсти, которые пережил с безымянной мулаткой.

В конце концов он поймал себя на мысли, что никогда еще не испытывал столь полного сексуального удовольствия. И вдруг его сердце наполнилось какой-то необъяснимой радостью от того, что он оказался в этой далекой чужой стране, где все было в новинку: зной, житье в отеле, тяжелый физический труд бок о бок с полуграмотными неграми и даже эта молоденькая страстная мулатка… И впервые за все время своего «эмигрантства» Степан понял, что ему, по большому счету, повезло в жизни.

Выкладываясь до изнеможения на работе в порту, Юрьев тем не менее мало-помалу приглядывался к повседневной жизни большого африканского города, даже к тем нюансам, которые, казалось бы, его не касались.

Он начал откладывать деньги — не представляя, с какой целью, а скорее так, на всякий случай. Лишь изредка выделяя какую-нибудь скромную сумму для покупки присмотренной на блошином рынке необходимой одежды, он экономил на всем остальном — на женщинах, питании, выпивке и куреве. Ему помогал старик Девятинский — то приглашал посидеть за бутылочкой рома, то угощал ужином в своей маленькой и опрятной, как он сам, квартирке. Старик жил вдвоем с супругой (та была местная, из бурской семьи, по-русски знала несколько слов, а мужа Федора называла Тео), детей у них не было, и порой Юрьев ловил на себе печальные взгляды старичков, от которых ему становилось неловко.

Он частенько подумывал о том, как прихотливо устроена оказалась его русская душа. Ни тоски по родным березкам, ни угрызений совести по поводу бегства из Союза, ни гордости за очередные успехи советской космонавтики он не испытывал.