Она под запретом (СИ)

Дрожат руки и губы, что всегда бывает после того, как я прилюдно выворачиваю себя наизнанку.

— Пётр, а помнишь я тебе про Казакова говорил? — подаёт голос отец Данила. — Вчера с ним встречался. Наш общий вопрос утрясли.

Отчим одобрительно кивает ему и задаёт встречный вопрос. Я чувствую подступающие слёзы. Неужели обязательно сейчас об этом говорить? Этот день полностью принадлежит моей маме.

С трудом досидев до конца ужина, я выскакиваю из-за стола и бегом поднимаюсь в свою комнату. Пытаюсь дать волю слезам, но они застряли в груди жгучей горечью. Сегодня только я горевала по маме. Ужин был просто данью традиции. Все пережили её смерть и пошли дальше, и я снова осталась одна в своей боли.

Не хочу сегодня оставаться в Одинцово. Просто не могу. Я снимаю блокировку с экрана телефона, чтобы вызвать такси, и оборачиваюсь на вежливый стук в дверь.

В приоткрывшемся зазоре стоит Данил.

— Ты уходила из-за стола расстроенной. Что случилось?

Я нахожусь в таком состоянии, что готова злиться даже на Даню. Сегодня годовщина смерти моей мамы. Неужели я должна непременно улыбаться?

— День тяжёлый, — хриплю я, сжимая в ладони телефон. — Почему ты не с Луизой?

— Она помогает Лидии. Я решил подняться и узнать, как у тебя дела.

Я безучастно смотрю, как Данил приближается ко мне, как встаёт напротив и как заглядывает в глаза.

— Ты в последнее время часто расстроенная, — его голос звучит мягко и осторожно. — Если захочешь поговорить, я всегда рядом.

И тут я взрываюсь. Сама не понимаю, как это происходит. Слова сыплются из меня обвинениями, злость в голосе спрятать не получается.

— Зачем ты так, Данил? Для чего это всё? Твои забота, намёки и взгляды? Чего ты добиваешься?

— Ты часто даёшь мне понять, что для тебя я больше чем просто подруга… Каждый раз говоришь или делаешь что-то, отчего у меня голова неделю взрывается, а потом просто возвращаешься к Луизе. Это разве честно?

Данил явно удивлён моей неожиданной эмоциональной вспышкой, даже слегка назад отступает.

— Всё сложно у нас с Лу. Есть родители, мечтающие нас поженить, их общий бизнес, есть наша с ней дружба, — его тон становится на октаву ниже. — И Луиза меня любит.

Его слова вызывают во мне горькую усмешку. Любит. Сестра сама говорила, что соблазнила его просто от скуки.

— А ты сам-то счастлив? Я помню, каким ты был раньше. Другим… Более живым и весёлым.

— Наверное, я действительно был веселее, — тихо усмехается Данил. — Считаешь, пора что-то менять?

— Это не мне решать. Но если уж ты спрашиваешь… Да! — я смотрю ему в глаза в подкрепление своих слов. — Честнее будет расстаться с Луизой, если ты чувствуешь, что тебя влечёт к другому человеку.

Грудь так горит от невыплеснутых слёз и эмоций, что тяжело дышать. Пусть. Пусть это прозвучало жестоко.