Оттенки страсти

Скоро, совсем скоро Алек превратится для нее в воспоминание, да, приятное, но очень-очень личное, которое она станет хранить в самых дальних уголках памяти. А может, это воспоминание станет всего лишь верстовым столбом на длинной дороге ее совместной жизни с Питером, кто знает.

Вогс с радостным визгом спрыгнул с ее колен и бросился к дверям. Мона услышала голос мужа. Питер отвозил на своей машине нескольких гостей из числа последних отъезжающих. Им пришлось проехать несколько десятков миль по заболоченным пустошам, выбирая проселочные дороги, ведущие напрямик к затерянному в горах полустанку.

Но они справились и приехали как раз вовремя, чтобы успеть на вечерний экспресс, следующий в Лондон.

– Привет, дорогая! Почему сидишь в темноте? – Питер позвонил в колокольчик и велел вошедшему слуге принести лампы. – Надо в ближайшее же время провести сюда электричество!

– Будешь чай, Питер?

– Нет, благодарю! На обратном пути я заглянул к здешнему пастору, и он угостил меня вкуснейшим чаем. Славный старик! Истинный шотландец и пресвитерианин до мозга костей. Думаю, тебе их церковь не понравится.

Внутри пусто и голо, как в амбаре, из которого вывезли зерно.

– Но ведь можно попытаться как-то переубедить… поговорить, – нерешительно начала Мона.

– Не думаю, дорогая, что это будет разумно! Конечно, дискуссии, свободный обмен мнениями и все такое – это замечательно, но мы должны считаться с тем, что почти все местные жители – пресвитериане. Им нравится их церковь, нравится служба, они молятся так, как молились их отцы и деды, и мы не имеем права вмешиваться в эту сторону их жизни.

Питер говорил горячо, с искренним убеждением в своей правоте.

Он прекрасно понимал, что управлять огромным имением, не сохранив хрупкое равновесие в столь щекотливом вопросе, как принципы разных вероисповеданий, будет чрезвычайно сложно. Но ему была понятна и юношеская нетерпимость Моны, воспитанной в строгих традициях католического монастыря.

– Тебе лучше знать, Питер, как поступать! – проявила она неожиданную сговорчивость, и Питер облегченно вздохнул. Угрызения совести сделали Мону более веротерпимой. Пожалуй, в стремлении угодить мужу она согласилась бы и на разрушение собора Парижской Богоматери, приди ему в голову столь нелепая мысль предложить ей это.

В комнату вошел лакей с подносом, на котором лежала вечерняя почта. Он вручил почту герцогу, а сам стал опускать тяжелые бархатные шторы на окнах. Вот и хорошо, обрадовалась Мона. Унылый пейзаж за окнами угнетал ее не менее чем холод в самом замке. Голые деревья, мокнущие под дождем, груды опавших листьев, шуршащих под ногами, словно души грешников у входа в ад. Сырой туман, тяжелым покровом укутавший окружающие пустоши и луга.