Песнь о Сиде

 – Я же сказал, секунды!

– Да, но что они значат?

– Что прошла еще одна секунда моей жизни, пендехо! – возмутился Сид.

– Ладно, ладно, не кричи. А с какого момента ты начал отсчет?

– С того момента, когда должен был умереть.

– Подожди, – Швед все-таки не справился с соблазном. – Три миллиарда секунд – это лет сто?

– Сто три, – поправил его Сид.

– То есть ты должен был умереть в тысяча девятьсот семнадцатом году? – доктор покосился на Сида как на пациента, желая оценить реакцию.

– Восемнадцатого июня тысяча девятьсот семнадцатого года, – без тени сомнения выдал Сид. – И иногда мне кажется, что я все-таки умер.

Швед вдруг понял, что собеседник разговаривает не своим обычным издевательски фиглярским тоном. Сид задумчиво поглаживает жемчужную рукоять невесть откуда взявшегося револьвера и смотрит прямо перед собой, очевидно проваливаясь в воспоминания.

– Что случилось в том году?

Швед не стал акцентировать внимание на сомнительности даты по двум причинам. Первая: сегодня в лавке он видел всякие необъяснимые вещи, и теперь вполне вероятно, что Сид и вправду мог прожить лет сто пятьдесят. А вторая, она же главная, причина – интерес. Интересная история теперь важнее правды.

– Меня хотели убить, – просто ответил Сид. – Но не убили.

– Как это произошло? – расширяя диапазон и не давая отвечать односложно, спросил Швед.

– Кто-то из моих офицеров накинул мне удавку на шею. Другие меня разоружили. Мне предъявили обвинение и тут же привели приговор в исполнение. Разрезали мне рот до ушей и собирались вздернуть, но им помешали.

– Хефе, конечно, – пожал плечами Сид. – Кто еще может помешать нескольким офицерам во время гражданской войны вершить правосудие? Разве что офицеры другой армии. Но те тоже бы меня вздернули. Да, вздернули бы.

– А за что тебя хотели повесить? Что вообще произошло? – не давая Сиду умолкнуть и уйти в себя, спросил Швед.

– За длинный язык как минимум. И, возможно, за то, что я делал плохие вещи. Да, скорее всего за это. Слишком плохие вещи.

– А этот ваш хефе что за человек? – увел разговор в сторону от опасной темы Швед.

– О, не думаю, что он человек. Нет, он слишком хорош.

– Мне он не показался… хорошим.

– Я не сказал, что он хороший, – возразил Сид. – Я сказал, что он хорош. Он как я, только лучше! Нас таких двое. Да, амиго, двое. Когда-то был еще мой брат, но это было давно.

– Что значит хорош? – не понял Швед. – И что значит – вас таких двое?

– Мы всегда держим слово, – просто пояснил Сид, – что бы ни случалось. Так было не всегда, но… вот уже сто три года я стараюсь держать слово. Да, амиго, всего сто три. А он… Не знаю даже. Тысячу? Две? Сколько ему лет? Никто не знает, амиго!

Швед уловил неестественное, нездоровое восхищение.