Подвигъ

Дарвинъ подошелъ и глянулъ въ уголъ. Никого. Только большой кусокъ оберточной бумаги, оставшійся отъ вчерашней покупки. Онъ включилъ свѣтъ, задумался, потомъ открылъ дверь въ коридоръ. Въ коридорѣ было тихо, свѣтло и пусто. «Ну его къ чорту», — сказалъ онъ и опять задумался, но вдругъ встряхнулся и дѣловито началъ переодѣваться къ ужину.

На душѣ у него было безпокойно, а это съ нимъ бывало послѣднее время не часто. Появленіе Мартына не только взволновало его, какъ нѣжный отголосокъ университетскихъ дней, — оно еще было необычайно само по себѣ, — все въ Мартынѣ было необычайно, — этотъ грубоватый загаръ, и словно запыхавшійся голосъ, и какое-то новое, надменное выраженіе глазъ, и странныя темныя рѣчи. Но Дарвину, послѣднее время жившему такой твердой, основательной жизнью, такъ мало волновавшемуся (даже тогда, когда объяснялся въ любви), такъ освоившемуся съ мыслью, что, послѣ тревогъ и забавъ молодости, онъ вышелъ на гладко мощеную дорогу, — удалось справиться съ необычайнымъ впечатлѣніемъ, оставленнымъ Мартыномъ, увѣрить себя, что все это была не очень умная шутка, и что, пожалуй еще нынче, Мартынъ появится опять. Онъ уже былъ въ смокингѣ и разглядывалъ въ зеркалѣ свою мощную фигуру и большое носатое лицо, какъ вдругъ позвонилъ телефонъ на ночномъ столикѣ. Онъ несразу узналъ далекій, уменьшенный разстояніемъ голосъ, зазвучавшій въ трубкѣ, ибо какъ-то такъ случилось, что онъ никогда не говорилъ съ Мартыномъ по телефону. «Напоминаю тебѣ мою просьбу, — мутно сказалъ голосъ. — Я пришлю тебѣ письма на-дняхъ, пересылай ихъ по одному. Сейчасъ уходитъ мой поѣздъ. Я говорю: поѣздъ. Да-да, — мой поѣздъ...»

Голосъ пропалъ. Дарвинъ со звономъ повѣсилъ трубку и нѣкоторое время почесывалъ щеку. Потомъ онъ быстро вышелъ и спустился внизъ. Тамъ онъ потребовалъ расписаніе поѣздовъ. Да, — совершенно правильно. Что за чертовщина...

Въ этотъ вечеръ онъ никуда не пошелъ, все ждалъ чего-то, сѣлъ писать невѣстѣ, и не о чемъ было писать. Прошло нѣсколько дней. Въ среду онъ получилъ толстый конвертъ изъ Риги и въ немъ нашелъ четыре берлинскихъ открытки, адресованныхъ госпожѣ Эдельвейсъ. На одной изъ нихъ онъ высмотрѣлъ вкрапленную въ русскій текстъ фразу по-англійски: «Я часто хожу съ Дарвиномъ въ мюзикъ-холли». Дарвину сдѣлалось не по себѣ. Въ четвергъ утромъ, съ непріятнымъ чувствомъ, что участвуетъ въ дурномъ дѣлѣ, онъ опустилъ первую по датѣ открытку въ синій почтовый ящикъ на углу. Прошла недѣля; онъ опустилъ и вторую. Затѣмъ онъ не выдержалъ и поѣхалъ въ Ригу, гдѣ посѣтилъ своего консула, адресный столъ, полицію, но не узналъ ничего. Мартынъ словно растворился въ воздухѣ. Дарвинъ вернулся въ Берлинъ и нехотя опустилъ третью открытку.