Подвигъ

Вдругъ, съ непривычнымъ еще чувствомъ, Мартынъ вспомнилъ густую, еловую опушку русскаго парка сквозь синее ромбовидное стекло на верандѣ, — а когда, разминая слегка звенящія ноги, съ прозрачнымъ гудомъ въ головѣ, онъ вышелъ изъ автомобиля, его поразилъ запахъ земли и тающаго снѣга, шероховатый свѣжій запахъ, и еловая красота дядинаго дома. Стоялъ онъ особнякомъ въ полуверстѣ отъ деревни, и съ верхняго балкона былъ одинъ изъ тѣхъ дивныхъ видовъ, которые прямо пугаютъ своимъ воздушнымъ совершенствомъ, а въ чистенькой уборной, гдѣ пахло смолой, густо синѣло въ оконце опять это весеннее дачное небо, и кругомъ, въ саду съ голыми черными клумбами и цвѣтущими яблонями въ глубинѣ, въ еловомъ бору, сразу за садомъ, и на мягкой дорогѣ, ведущей въ деревню, была прохладная, веселая, что-то знающая тишина, и голова слегка кружилась, не то отъ этой тишины, не то отъ запаховъ, не то отъ новой, блаженной косности послѣ трехчасовой ѣзды.

Въ этомъ домѣ Мартынъ прожилъ до поздней осени. Предполагалось, что зимой онъ поступитъ въ женевскій университетъ; однако, послѣ живой переписки съ друзьями въ Англіи, Софья Дмитріевна опредѣлила его въ Кембриджъ.

Дядя Генрихъ не сразу съ этимъ примирился, — онъ англичанъ недолюбливалъ, холодный коварный народъ. Зато мысль объ издержкахъ, которыхъ потребуетъ знаменитый университетъ не только его не огорчала, а напротивъ была соблазнительна. Любя экономить по мелочамъ, въ лѣвой рукѣ зажимая грошъ, онъ правой охотно выписывалъ крупные чеки, — особенно, когда расходъ являлся почетнымъ. Иногда онъ трогательно игралъ самодура, хряпалъ ладонью по столу, раздувалъ усы и кричалъ: «Если я это дѣлаю, то потому, что мнѣ пріятно!» И Софья Дмитріевна со вздохомъ натягивала на кисть новые часики-браслетъ изъ Женевы, а Генрихъ, размякнувъ, лѣзъ въ карманъ, вытягивалъ объемистый платокъ съ голубой каемкой, встряхивалъ его, и, скрывая набѣжавшія слезы, трубилъ разъ, трубилъ два, затѣмъ приглаживалъ усы — вправо и влѣво.

Съ наступленіемъ лѣта погнали крестами мѣченныхъ овецъ еще выше въ горы. Неизвѣстно откуда, съ какой стороны, начиналъ доноситься журчащій металлическій звонъ, плылъ, обволакивалъ, вызывалъ у слушателя странную щекотку во рту, и вотъ, въ облакѣ пыли, сѣрой, курчавой густыней, лились, мягко толкаясь, овечьи спины въ перемѣнчивой и подвижной тѣснотѣ, и влажный, полый, услаждающій всѣ чувства звонъ колокольцевъ все росъ, наливался, такъ таинственно, словно звучала самая пыль, клубящаяся надъ овцами; порою одна выбивалась изъ стада, пробѣгала трусцой, и лохматая собака молча ее оттѣсняла въ стадо, и сзади шелъ, мягко ступая, пастухъ, — и звонъ колокольцевъ чуть мѣнялся въ тембрѣ, становился опять глуше, тише, но долго еще стоялъ въ воздухѣ, вмѣстѣ съ летучей пылью.