Подвигъ

Какъ она любила бѣднаго, бѣднаго Сержа», — и при воспоминаніи о двоюродномъ братѣ у Генриха Эдельвейса опять налились глаза голубой слезой. «Да, моя мать его любила, это правда, — сказала Софья Дмитріевна, — но она вообще всѣхъ и все любила. А ты мнѣ скажи, какъ ты находишь Мартына», — быстро продолжала она, пытаясь отвлечь Генриха отъ печальныхъ темъ, принимавшихъ въ его пушистыхъ устахъ оттѣнокъ нестерпимой сентиментальности, «Похожъ, похожъ, — закивалъ Генрихъ. — Тотъ же большой лобъ, прекрасные зубы...» «Но, правда, онъ возмужалъ? — поспѣшно перебила Софья Дмитріевна.

— И, знаешь, у него уже были увлеченія, страсти». Дядя Генрихъ перешелъ на политическія темы. «Эта революція, — спросилъ онъ реторически, — какъ долго она можетъ длиться? Да, этого никто не знаетъ. Бѣдная и прекрасная Россія гибнетъ. Можетъ быть твердая рука диктатора положитъ конецъ эксцессамъ. Но многія прекрасныя вещи, ваши земли, ваши опустошенныя земли, вашъ деревенскій домъ, сожженный сволочью, — всему этому слѣдуетъ сказать прощай». «Сколько стоятъ лыжи?» — спросилъ Мартынъ. «Не знаю, — со вздохомъ отвѣтилъ дядя Генрихъ. — Я никогда не развлекался этимъ англійскимъ спортомъ. И у тебя англійскій акцентъ. Это дурно. Мы перемѣнимъ все это». «Онъ многое перезабылъ, — вступилась за сына Софья Дмитріевна. — Послѣдніе годы Mlle Planche уже не давала уроковъ». «Умерла, — съ чувствомъ сказалъ дядя Генрихъ. — Еще одна смерть». «Да нѣтъ, — улыбнулась Софья Дмитріевна. — Откуда ты взялъ? Она вышла замужъ за финна и спокойно живетъ въ Выборгѣ». «Во всякомъ случаѣ все это очень грустно, — сказалъ дядя Генрихъ. — Я такъ желалъ, чтобы когда-нибудь Сержъ съ вами пріѣхалъ сюда. Но никогда не имѣешь того, о чемъ мечтаешь, и Богъ одинъ знаетъ судьбу людей. Если вы утолили голодъ и навѣрное больше ничего не хотите, можемъ отправиться въ путь».

Дорога была свѣтлая, излучистая; справа поднималась скалистая стѣна съ цвѣтущими колючими кустами въ трещинахъ, слѣва былъ обрывъ, долина, гдѣ серповидной пѣной, уступами, бѣжала вода; затѣмъ появились черныя ели, онѣ стояли тѣснымъ строемъ то на одномъ склонѣ, то на другомъ; окрестъ, незамѣтно передвигаясь, высились зеленоватыя, въ снѣговыхъ проплѣшинахъ, горы, изъ-за плечъ этихъ горъ смотрѣли другія, посѣрѣе, а совсѣмъ вдалекѣ поднимались горы лиловатой гуашевой бѣлизны, и эти были совершенно неподвижны, и небо надъ ними словно выцвѣло по сравненію съ ярко-синими просвѣтами между верхушками черныхъ елей, подъ которыми катился автомобиль.