Этотъ Дарвинъ, зачастивъ вечерами къ Мартыну, подробно освѣтилъ, ему въ назиданіе, нѣкоторыя строгія, исконныя правила: не полагается студенту ходить по улицѣ въ шляпѣ и въ пальто, какъ бы холодно ни было; нельзя ни здороваться за руку, ни желать добраго утра, а слѣдуетъ всякаго знакомаго, будь онъ самъ Томпсонъ, объявившій войну атому, привѣтствовать широкой улыбкой и развязнымъ междометіемъ. Нехорошо кататься по рѣкѣ въ обыкновенной гребной лодкѣ, — для этого есть роброи, пироги и другіе виды шлюпокъ. Никогда не нужно повторять старыя университетскія остроты, которыми сразу увлекаются новички.
«Но помните, — мудро добавилъ Дарвинъ, — и въ соблюденіи этихъ традицій не слѣдуетъ заходить слишкомъ далеко, и иногда, чтобы огорошить снобовъ, бываетъ полезно выйти на улицу въ котелкѣ, съ зонтикомъ подмышкой». У Мартына создалось впечатлѣніе, что Дарвинъ уже давно, нѣсколько лѣтъ, въ университетѣ, и онъ пожалѣлъ его, какъ жалѣлъ всякаго домосѣда. Дарвинъ его поражалъ своей сонностью, медлительностью движеній, какой-то комфортабельностью всего существа. Стремясь въ немъ возбудить зависть, Мартынъ нахрапомъ ему разсказалъ о своихъ странствіяхъ, безсознательно прибавивъ кое-что изъ присочиненнаго въ угоду Бэссъ, и едва замѣтивъ, какъ вымыселъ утвердился.
Эти преувеличенія были впрочемъ невиннаго свойства: два-три пикника на крымской Яйлѣ превратились въ постоянное бродяжничество по степямъ, съ палкой и котомкой, Алла Черносвитова — въ таинственную спутницу поѣздокъ на яхтѣ, прогулки съ ней — въ долгое пребываніе на одномъ изъ греческихъ острововъ, а лиловая черта Сициліи — въ сады и виллы. Дарвинъ одобрительно кивалъ, глядя въ потолокъ.
Глаза у него были голубоватые, пустые, безъ всякаго выраженія; подошвы, которыя онъ всегда казалъ, такъ какъ любилъ полулежачія позы, съ высоко и удобно пристроенными ногами, были снабжены сложной системой резиновыхъ нашлепокъ. Все въ немъ, начиная отъ этихъ прочно подкованныхъ ногъ и кончая костистымъ носомъ, было добротно, велико и невозмутимо.
Раза три въ мѣсяцъ Мартына призывалъ тотъ профессоръ, который слѣдилъ за посѣщеніемъ лекцій, навѣщалъ въ случаѣ нездоровія, давалъ разрѣшеніе на поѣздки въ Лондонъ и дѣлалъ замѣчанія по поводу штрафовъ, навлекаемыхъ приходомъ домой за-полночь или неношеніемъ по вечерамъ академическаго плаща.
Это былъ сухонькій старичекъ, съ вывернутыми ступнями и острымъ взглядомъ, латинистъ, переводчикъ Горація, большой любитель устрицъ. «Вы сдѣлали успѣхи въ языкѣ, — какъ-то сказалъ онъ Мартыну. — Это хорошо. Много ли у васъ уже набралось знакомыхъ?» «О, да», — отвѣтилъ Мартынъ. «А съ Дарвиномъ, напримѣръ, вы подружились?» «О, да», — повторилъ Мартынъ. «Я радъ. Это великолѣпный экземпляръ.
