Подвигъ

Книга оказалась замѣчательной; не разсказы, нѣтъ, скорѣе трактаты, — двадцать трактатовъ одинаковой длины; первый назывался «Штопоръ», и въ немъ содержались тысячи занятныхъ вещей о штопорахъ, объ ихъ исторіи, красотѣ и добродѣтеляхъ. Второй былъ о попугаяхъ, третій объ игральныхъ картахъ, четвертый объ адскихъ машинахъ, пятый объ отраженіяхъ въ водѣ. А одинъ былъ о поѣздахъ, и въ немъ Мартынъ нашелъ все, что любилъ — телеграфные столбы, обрывающіе взлетъ проводовъ, вагонъ-ресторанъ, эти бутылки минеральной воды, съ любопытствомъ глядящія въ окно на пролетающія деревья, этихъ лакеевъ съ сумасшедшими глазами, эту карликовую кухню, гдѣ потный поваръ въ бѣломъ колпакѣ, шатаясь, панируетъ рыбу.

Если бъ когда-нибудь Мартынъ думалъ стать писателемъ и былъ бы мучимъ писательской алчностью (столь родственной боязни смерти), постоянной тревогой, которая нудитъ запечатлѣть неповторимый пустякъ, — быть можетъ, страницы о мелочахъ, ему сокровенно знакомыхъ, возбудили бы въ немъ зависть и желаніе написать еще лучше. Вмѣсто этого онъ почувствовалъ такое теплое расположеніе къ Дарвину, что даже стало щекотно въ глазахъ. Когда же утромъ, идя на лекцію, онъ обогналъ его на углу, то, не глядя ему въ лицо, сказалъ, вполнѣ корректно, что многое въ книгѣ ему понравилось, и молча пошелъ съ нимъ рядомъ, подлаживаясь подъ его лѣнивый, но машистый шагъ.

Аудиторіи разсѣяны были по всему городу. Ежели одна лекція сразу слѣдовала за другой, и онѣ читались въ разныхъ залахъ, то приходилось вскакивать на велосипедъ или поспѣшно топотать переулками, пересѣкать гулко-мощеные дворы. Чистыми голосами перекликались со всѣхъ башенъ куранты; по узкимъ улицамъ несся грохотъ моторовъ, стрекотаніе колесъ, звонки.

Во время лекцій велосипеды сверкающимъ роемъ ластились къ воротамъ, ожидая хозяевъ. На кафедру всходилъ лекторъ въ черномъ плащѣ и со стукомъ клалъ на пюпитръ квадратную шапку съ кисточкой.

Поступая въ университетъ, Мартынъ долго не могъ избрать себѣ науку. Ихъ было такъ много, и всѣ — занимательныя. Онъ медлилъ на ихъ окраинахъ, всюду находя тотъ же волшебный источникъ живой воды. Его волновалъ какой-нибудь повисшій надъ альпійской бездною мостъ, одушевленная сталь, божественная точность расчета.

Онъ понималъ того впечатлительнаго археолога, который, расчистивъ ходъ къ еще неизвѣстнымъ гробамъ и сокровищамъ, постучался въ дверь, прежде, чѣмъ войти, и, войдя, упалъ въ обморокъ. Прекрасны свѣтъ и тишина лабораторій: какъ хорошій ныряльщикъ скользитъ сквозь воду съ открытыми глазами, такъ, не напрягая вѣкъ, глядитъ физіологъ на дно микроскопа, и медленно начинаютъ багровѣть его шея и лобъ, — и онъ говоритъ, оторвавшись отъ трубки: «Все найдено».