Поле сражения

Грабышев! Уведи. Да сними железяки с рук. Никуда не денется.

Грабышев повёл Черевиченку, но тот у дверей остановился и сказал:

– Не вздумайте только обманывать меня, господин хороший. Уговор по всем пунктам в силе. Прощайте…

«Значит, уговор в силе: сиди и жди, – думал Машарин. – А чего ждать? Кто-то уже работает, а ты жди. Нет, надо действовать. Через Аню надо узнать людей…»

– Ну, ты и делец! – сказал Черепахин. – Ты что ж, думаешь, что Советы могут вернуться? И ты с этой бумажкой как с индульгенцией? Я этот бланк хотел поберечь. Думал, если объявятся где бандиты, агента к ним подослать.

– И они расстреляли бы твоего агента тут же. Будь уверен, подпись Черевиченко всем красным известна.

– Сколько ты мне заплатишь за бланк? – игриво спросил Черепахин.

– А ты сколько хочешь?

– Сколько я хочу, столько ты не дашь.

– Дам. Но только потом за сведения о партизанах я потребую с тебя втрое больше. Ты что же думаешь, что я действительно из-за паршивой баржи зерна стал бы перед этим комиссаром Ваньку валять? С таким документом мы с тобой будем своими у красных. Теперь ясно?

– Ладно. Чёрт с тобой, Саша, – засмеялся Черепахин.

В управе они вдвоём сочинили и отстукали на машинке солидную и строгую «липу». Печать стояла ясно, как на царском манифесте.

– Тебе теперь с ним только к нашим в руки попасть, – пошутил Черепахин, – без исповеди повесят, как самого отъявленного чекиста.

– А для своих мы другой сочиним, – сказал Машарин и принялся одним пальцем выстукивать такой же аккуратный документ:

– Подпиши-ка и заверь печатью.

– Да у нас же отдела такого нет, – усомнился Черепахин.

– Будет, – успокоил его Машарин. – Подписывай!

Дней через пять после ненастья в Приленск прибыл карательный отряд атамана Красильникова.

Свежие, вскормленные крестьянскими овсами кони легко несли грузных, перекрещенных ремнями всадников, звякали уздечками, нервно косились на лохматых ничейных собак, смотревших с проулков на кавалькаду умными рыжими глазами.

Казаки ехали молча, в сёдлах сидели прямо, будто каждый по осиновому колу проглотил, глаза под витыми чубами прищурены, усы у всех на один манер, одежда с иголочки – это тебе не солдаты местной роты.

Сам Красильников отличался от остальных только цветом мундира да блестевшими на солнце погонами.

Это издали. А если взглянуть поближе, заметишь в карих глазах его удивлённое веселье, от которого не по себе, потому что неизвестно, что у атамана на уме – то ли он сейчас засмеётся, то ли раскроит тебя на две половины.

Бабы через оконные занавески и в заборные щели рассматривали казаков, удивлялись их бравости и желали им провалиться в тартарары: «Ишшо и энтих кормить заставят, боровов мордастых, иде столь напасесси? И так в дому, как в церковной заклети, пусто.