Помещик. Том 1. Сирота

— Опять белый песок какой — то? — хохотнул Устинка, которого все больше и больше это стало забавлять.

— Смотри ка… — ударив ладонями себя по бедрам Егорка, уставился на «продукт». А тот, рассыпанный тонким слоем по лоточку бересты, довольно уверенно синел, окисляясь на воздухе.

Устинка также туда глянул и лицо его вытянулось от изумления.

— Что же сие есть? — наконец выдал он, когда процесс окисления закончился и порошок приобрел насыщенный, ярко синий цвет, характерный для берлинской лазури, которую Андрейка и делал[2].

— Одна из самых дорогих красок, что известна людям. Дороже только пурпур. Говорят, что камень, из которого ее делают, меняют на вес золота. Порошок же, в который ее истирают и того дороже.

От этих слов оба холопа как — то попятились и начали креститься, дико таращась на Андрейку.

Но они ничего связного не говорили. Лишь таращились на него, крестились и бормотали какие — то отрывки молитв.

— Дурни! Да вы с ума попятили что ли? — спросил Андрейка, глядя на них.

— Идишь! Лается собака поганая[3]! Куда нашего хозяина подевал? Тварь бесовская!

— Вот вам крест, — произнес Андрейка, — я — это я! Андрей. — после чего достал тельный крест и поцеловал его.

Они замерли, недоверчиво глядя на парня.

— Ты — не ты, — уверенно произнес Егорка. — Я Андрейку с пеленок знаю. Почто отрока примучил бесовское отродье?

— Я крест поцеловал. Вам мало? Разве бесовское отродье на такое способно?

— И то верно, — кивнул более компромиссный Устинка.

— Но ты — не ты. — упрямился Егорка.

— А я почем знаю? Память, сказываешь, отшибло? Брешешь. Что надо — помнишь крепко. Вон какую волшбу учинил. А мы зубоскалили. Думали умишком тронулся.

— Разве я вас не накормил? Разве я вас обманул? Разве креста шарахаюсь?

— Отколь сие ведаешь? — после затянувшейся паузы спросил Егорка.

— А ты сказал бы? — усмехнулся парень. — Я от того и ведаю, что умею язык за зубами держать и лишнего не болтать. Но ответьте мне. Разве это, — он махнул рукой в сторону синего порошка, — не позволит нам прокормиться сытно всю зиму? Разве не даст нам теплую одежду? А вам обещанных мною по пять рублей к будущему лету? Что дурного в том? По весу золота, ясное дело, никто ее в Туле не купит. Но это — наша жизнь. И моя, и ваша. Али я что не так сказываю?

— Так, — нехотя согласился Егорка. — Но ведь это волшба.

— Или волхование, — добавил Устинка.

— А коли и волхование, то разве оно супротив Господа нашего Иисуса Христа что творит? Али людям беды несет?

— Вот и не ершитесь. А главное — не болтайте. Сей песок удивительный я нашел прикопанным в горшочке у дома. В тайном месте, что батя мне указывал. Он же сам его у татар боем взял, да утаил до тяжелых дней. Усвоили?

— Усвоили, — хором произнесли Устинка с Егоркой.

— Вот и добре.