Пропавшие без вести

Здесь, в этом тепле, кажется, в самые бревенчатые стены десятилетиями впитался запах дыма, хлеба и человека — запах народа, который не может, не мыслит оставить в руках врага свою землю, свой дом, дым и хлеб. Ясная и простая глубина убежденности Балашова передалась Анатолию, и он вдруг услышал слова своего собеседника как голос народа и радостно ощутил, что в его сердце возвращается доверие, поколебленное было предостережением Чебрецова и намеками Острогорова.

— Засиделись мы с вами, Анатолий Корнилыч, — сказал Балашов, взглянув на часы. — Осерчает Логин Евграфыч.

Идемте-ка в штаб.

Генерал вышел вместе с Бурниным. Дождь окончился. Фронт совершенно умолк. И после этой беседы глухое осеннее безмолвие темной ночи Бурнину показалось особенно тяжелым, гнетущим. Он ничего не сказал по этому поводу, но Балашов, как бы отвечая его ощущению, негромко повторил свою прежнюю фразу:

— Не люблю тишины!..

По возвращении Балашова и Бурнина на КП Острогоров отправился отдохнуть. Ночь была напряженной.

Приходили донесения от частей о прибытии противотанковых средств, которые из тылов подбрасывали всю ночь.

Всю ночь также велись по всем направлениям дивизий саперные работы.

Начальник разведки донес, что на правом фланге дивизии Мушегянца благодаря повороту фронта и загибанию флангов при наступательных действиях двух батальонов действительно образовался разрыв на стыке с соседом, но теперь он закрыт. У противника в этом же направлении тоже повис почти обнаженный фланг, и наша разведка прошла беспрепятственно на глубину около полутора километров, где противник ведет какие-то строительные работы. Сторожевые собаки почуяли наших разведчиков, и им пришлось отойти, не установив характера работ, проводимых немцами у себя в тылу.

Только что в этом же направлении вышла еще разведка.

Правый сосед армии по запросу подтвердил донесение о восстановлении стыка между его левым флангом и правым флангом дивизии Мушегянца.

Мушегянц сообщил о завершении перегруппировки в своей дивизии, донес, что бывший район разрыва минируется и саперы трудятся всю ночь, устанавливая всех родов заграждения.

— А как же теперь у тебя, Варткез, обстоят дела с эшелонированием обороны? — спросил Бурнин.

— Батальон уже дали.

Надеюсь, еще пополнят! Ведь я Чебрецову готовлю позиции, как я понимаю. Он придет — мы уйдем пополняться. А до этого как-нибудь обойдемся. Сегодня-завтра не ждем серьезного натиска немцев. Разведчики успокоили нас.

— Чьи разведчики? Чем успокоили? — тревожно спросил Бурнин.

— Всякие были: мои, Чебрецова, ваши. Даже правых соседей разведчики лазили тут…

— Не обольщался бы ты, Варткез. Успокоение — скверная вещь на войне, — сказал Бурнин. — Не обижайтесь, товарищ полковник, мне это слово не нравится.