Работа над ошибками (СИ)

Бабушка с Никитой и Лидусей протестовали. Советовали не изводиться. Всем хорошо известно, что Широков с шестнадцати лет идет по этой дорожке. Если бы не я, он спился бы еще раньше. Меня уговоры близких успокаивали мало. В редкие минуты, когда у Генаши начиналось просветление, я унижено просила его лечиться, лечь в стационар, зашиться, на худой конец. Он соглашался. Тянул несколько дней. И снова уходил в запой. В конце-концов я плюнула на него. Если приходил домой пьяным, молча кормила его обедом, укладывала спать. Себе стелила на полу. Разговаривала с ним вежливо, по-хорошему. Но только в меру необходимости. Казалось, вот закончу институт, сдам госэкзамены, тогда станет легче. Хоть в чем-то будут руки развязаны. И за мужа возьмусь крепче. Ничуть не бывало. Только вечера немного освободились. Больше стала общаться с сыном и бабушкой.

Димка подрастал. Начинал понимать многое. Однажды бросился за меня заступаться. Это когда у Генаши начался приступ пьяного гнева. Он сначала припомнил мне все мои грехи, потом полез драться. Димка выскочил вперед, прикрывая меня собой, и кричал, захлебываясь словами:

— Не тложь, маму, не тложь… Ты плохой! Мама холосая!

Генаша замер от потрясения. Затрясся. Полез, вдрызг пьяный, к Димке:

— Что ты, сыночек? Что ты? Я не хотел…

Мы с бабушкой с трудом прекратили эту безобразную сцену. Увели малыша в маленькую комнату, долго успокаивали.

— Довольно, — решила бабушка. — Разводись!

Я уныло согласилась. Хотела только нормально отпраздновать Димкино пятилетие.

Отпраздновали. Так хорошо, что поговорить с Генашей о разводе не успела. Он ушел в запой. Гудел больше месяца. Догуделся! Однажды вечером шел с Кантемировской от друзей, таких же алкашей, как он сам. Переходил Пролетарский проспект. И его сбила машина. Насмерть. Машина умчалась. Никто из видевших аварию номера не запомнил. Это чепуха, что пьяных бог бережет. Генашу вот не поберег. Или это бог мне посочувствовал?

Я была в состоянии оцепенения. Не плакала. Ходила, что-то делала, разговаривала. Первый раз за последние годы почти не принимала участия в похоронах. За меня работали другие. Бабушка старалась во всем опекать. Слыхала краем уха, как она на кухне говорила Сане и Никите:

— Ничего, ничего. Это у нее пройдет. Просто потрясение большое.

Странная у меня бабушка. Какое же потрясение? Всего-навсего резкая смена ощущений. Раньше, словно на скором поезде мчалась: давай, давай, быстрее, быстрее… А теперь — как будто с этого поезда соскочила. Стоп! Приехали. Что дальше? Понимала — вот она, свобода. А как ей распоряжаться, свободой этой? — не понимала. Почему-то возле меня все время отиралась свекровь. Ей казалось, я умираю от горя. Того и гляди, беда какая стрясется. Вот и караулила, чтобы эту изобретенную ею беду предупредить.