Роза

Ее болезненное тело и узловатые коричневые пальцы с покрытыми розовым лаком ногтями. Она непрестанно жаловалась на боль во всем теле. Утром она долго лежала в своей постели и поднималась только ради того, чтобы выкурить сигарету: зимой – в сером подъезде, летом – на балконе. Она вставала с такой тяжестью, словно на ней был надет невидимый свинцовый комбинезон, и медленно шла надевать фиолетовую кофту.

Вернувшись, она пахла собой. Мне казалось, что ее кисловатый запах, смешанный с дымом от дешевого табака, ни на что не похож: если бы у него было тело, он был бы щербатым, как хлебная корка.

Светлана с той же тяжестью собирала свои простыню и одеяло, включала телевизор и с выдохом облегчения ложилась на диван.

Когда бабка в очередной раз сокрушалась о Светланиной лени, та не обращала внимания. Без чувств и сожаления она говорила о болезненных ощущениях во всем теле. Было принято считать, что причиной ее бездействия была лень. Она могла лежать по несколько часов, неестественно вывернув шею, в таком положении обычно лежат мертвые голуби у московских подъездов. Светлана медленно закрывала и открывала глаза, казалось, что свет, льющийся из окна, вот-вот разрушит ее глазные яблоки, и она, водя по ним веками, проверяла, можно ли вообще открыть глаза.

Положение ее головы было продиктовано утренней мигренью. И шеей она шевелить не могла. Она держала свою большую голову как хрупкий стеклянный шар.

Это скучный и мрачный текст. Мне хочется курить, но курить на диване я не могу, а встать и взять сигарету нет сил. Боль блуждает по всему телу. Бродит от кончиков пальцев к щиколоткам и ляжкам, трогая крестец и спину. Наконец боль достигает головы и давит изнутри так, словно гадкий гном надувает воздушный шар.

В голове нет места ничему кроме боли. Я вижу вывернутую шею Светланы, похожую на сизую шею мертвого голубя, и сама вытягиваю шею и чувствую жжение.

Если бы у моей боли был цвет, я бы сказала, что она рыжая, как отблеск Светланиных глаз. Если бы кто-то спросил, какая эта боль на ощупь, я бы ответила: как заржавелый, отравленный влагой трос. Кислый как испорченное яблоко.

Я помню ее упругую и коричневатую кожу. Как и карие глаза, она досталась ей от отца-татарина. Мне хочется думать, что глаза ее были синими, но они не были синими, синим был блеск ее глаз.

Она лежала на диване, крохотная и вся в мурашках, но было не холодно. Ее кожа покрывалась мурашками произвольно, словно в комнате из пустоты появлялся неведомый ветер и волновал ее своим потусторонним холодом.

Я часто вспоминаю ее ноги и голубоватые коленки. Мне хочется проникнуть в нее, стать ею, почувствовать ее изнутри. Почувствовать ее внутреннее время.

Я постоянно думаю о ней. В Москве было около четырех утра, когда она выдохнула в последний раз.