Я презирала мать и бабку за тесноту. Казалось, весь мир состоит только из их забот о доме и еде. Сидя за праздничным столом, я испытывала раздражение и стыд. Дом казался мне тем, что ограничивает меня, и я разглядывала Светлану, ее пылающие коричневые глаза. Казалось, она вот-вот выскочит из своего темного тела и окажется там, где нет запаха растаявшего на горячей картофелине сливочного масла.
Теперь, смотря на материн и бабкин быт отсюда, из своей взрослости, я начинаю понимать значение их действий. С одной стороны, образ ведения быта был опосредован выживанием, с другой – я стала различать в нем эмансипаторный смысл.
Кропотливая забота о вещах, бережливость, скупое выстраивание своего личного мира – это возврат контроля над собственным телом и участком территории, которая им принадлежала. Можно ли говорить, что рассекая замороженные куриные ножки и фасуя обрубки в целлофановые пакеты бабка противостояла тяжелому хаосу? Похоже, так и было. Только одно беспокоит меня теперь – упорядоченный быт и строгое внимание к порядку исключают любой другой способ быть здесь. Инаковость Светланы подчеркивала правильный образ жизни матери и бабки; она олицетворяла собой то, что может их погубить изнутри и против чего строили невидимую стену.
В каждой из нас была тьма и каждая из нас распоряжалась ей по-своему.
На некоторых коллективных снимках я улавливаю в ее глазах высокомерие и даже насмешку. Я увеличила один из них и вырезала голову Светланы: смотря в ее глаза, окруженные коричневыми тенями, я чувствую вызов. Словно она находится в шумной компании и одновременно где-то еще, смотрит за пределы схватываемого фотоаппаратом мира.
Левой рукой она подхватила за локоть мою мать, которая шутливо меряет смешные очки. На маленькой груди Светланы синяя кофточка с пуговками немного натянулась, и над вырезом видны коричневые выпуклые ключицы, я рассматривала их на другой фотографии. На той коричневой фотографии она, пятнадцатилетняя, сидит рядом с моей матерью, держащей пятимесячную меня на коленях. С шеи по правой ключице спускается тонкая цепочка. Ролан Барт назвал бы этот фрагмент пунктумом. Я смотрю на отворот шерстяного свитера и, кажется, чувствую его шероховатость.
Ее юное одутловатое лицо кажется неуместным на фоне изящных затянутых упругой кожей костей. Я вырезала этот фрагмент из нашей фотографии и долго смотрела на него. Одно из звеньев цепочки отражает свет вспышки. В отличие от ее темных спрятанных под отекшими веками глаз, зрачки моей матери и мои младенческие зрачки отразили свет на этой фотографии. Но глаза Светланы его поглотили. Теперь, рассматривая звено тонкой металлической цепочки, я думаю: там, в темноте, под землей, ее кости голые.
