Счастливы вместе

Окунев, сжав Тимофееву лапу, садится на край:

— Для меня это физиология! Просто секс, неужели не ясно? Да, мне мало тебя! Мне было мало тебя, когда ты ходила беременной. Когда ты отвергала меня, не давала. Вообще! Хотя, можно руками? Губами. Да как угодно! Но, нет! Ты посадила меня на диету. А что ты хотела? Ведь я же живой человек? А потом… Когда ты родила. Ты в кого превратилась? Ты вспомни! Ты сейчас хоть на женщину стала похожа, а тогда…

— Замолчи, — бросаю я через плечо.

— Нет, нет, продолжайте, — отвергает Егор мою просьбу.

Я чувствую влагу в глазах.

— Да, я стал изменять! — говорит он, как будто гордится, — Я компенсировал то, что ты мне не давала. Но я никогда не любил!

Я киваю, как будто согласна с ним. Он продолжает:

— Никогда не любил никого, кроме тебя. А ты… Ты же любишь его? Своего докторишку?

— У него имя есть, — шепчу себе под нос. И уже не могу сдержать слёз…

— Так какое ты право имеешь меня обвинять? — продолжает мой муж, — Я был верен тебе, если можно так выразиться, я сердцем был верен. А тело… Это… Это чёрт знает что! В самом деле, Егор? Ну, чего мы тут, правда, как дети?

— Всё в порядке, эмоции — это нормально, — одобрительно хмурится доктор. Опять поправляет очки своим «фирменным» жестом.

— Ну, просто святой! — добавляю я тихо, — Человек наивысших моральных устоев.

— Да, представь себе, — хмыкает Окунев, — А ты… Ты…

— Ну, кто я? — устремляю глаза на него. И плевать, что они уже влажные! А по щекам, портя тщательный грим, текут слёзы.

Окунев держится. Слово, которое он вознамерился произнести, до сих пор продолжает гореть в его серых глазах. Губы сомкнуты, подбородок дрожит.

«Ну, давай же», — молю его взглядом, — «Скажи это вслух. Назови меня так, как сто раз называл про себя».

Вместо этого он произносит:

— Знаешь, что мне сказал твой любовничек? Ещё на заре ваших с ним дел.

Я молчу, а он между тем продолжает:

— Сказал, что ты для него — эпизод. Довольно приятный, стоит сказать! Но он никогда не оставит жену и ребёнка, даже ради такой, как ты.

Мой взгляд каменеет, лицо расслабляется. Боль оседает в душе…

— Ты врёшь, — говорю, — Ты всё врешь.

Окунев смотрит с сочувствием:

— Нет, моя милая. Все мужики одинаковы. Развестись обещаются те, кто никогда не разводится. А те, кто разводится, те — дураки.

Он тянется к чашке, отпив, сообщает:

— Егор, сколько нужно сеансов, для нас с Маргаритой?

Егор, всё это время следивший за нами, кусает губу, поправляет очки:

— Это зависит от того, насколько явственной будет динамика.

— Ты можешь по-русски сказать? — просит Окунев.

— Не меньше пятнадцати. А, может, и больше. Есть пары, которые ходят почти постоянно, с небольшими перерывами. Это как фитнес для тела. Если начал, то будешь ходить.