Тропою испытаний. Смерть меня подождет

Ну, а если они в нём родились и первый раз в жизни, открыв глаза, увидели эту крупную гальку, из которой сложен остров, тальниковый куст, наносник и голубое просторное небо над ним, — как, должно быть, дорого для них всё это!"

"Косые лучи солнца скользили в просветах по-весеннему потемневшего леса. Жаркий, издалека прилетевший ветерок еле шевелил кроны, и где-то внизу, по реке, за поворотом, бранились кулики.

Я возвращался на стоянку, находясь во власти воспоминаний о родном крае, о далёком Кавказе.

…Стан. Лиханов, сгорбив спину, чинит сёдла, смачивая слюной нитки из оленьих жил.

Василий Николаевич, навалившись грудью на Кучума, выбирает самодельной гребёнкой из его лохматой шубы пух. Увидев меня, собака вдруг завозилась, стала вырываться, визжать, явно пытаясь изобразить дело так, будто человек издевается над ней.

— Перестань ёрзать, дурень! Тебе же лучше делаю, жара наступает, изопреешь, — говорит Василий Николаевич, посматривая на морду Кучума через плечо. — Ну и добра же на нём, посмотрите! — подаёт он мне пригоршню пепельного, совершенно невесомого пуха.

— А что ты хочешь с ним делать?

У Василия Николаевича по лицу расплывается лукавая улыбка.

Прищуренными глазами он скользнул по Лиханову и, будто выдавая свою заветную тайну, шепчет:

— На шаль собираю.

— Кому?

— Нине, конечно. Осенью свадьбу справлять будем, вот мы и накроем невесту пуховым платком из тайги. Уж лучшего подарка и не придумать.

— Это здорово, Василий! По-настоящему хорошо получится.

— Беда вот, никак не уговорю этого дьявола, — и он кивнул головою на Кучума. — Силён бес, того и гляди уволочёт в чащу.

— А ты сострунь его…

— Не за что, — и лицо Василия Николаевича размякло от жалости.

 — Разве провинится, ну уж тогда походит по нему ремень. Как думаешь, Кучум?

Пёс прижал уши, глаза прищурил, явно готовится взять реванш. Я молча подаю ему знак, дескать, пробуй. И действительно, стоило Василию Николаевичу повернуться, как Кучум, словно налим, выскользнул из-под него, перемахнул через груз, накрытый брезентом, и поминай как звали.

Василий Николаевич вскочил, кинулся было догонять, но, споткнувшись о колоду, остановился.

— Никуда не денешься, придёшь. А шаль Нине будет на славу.

Уже полдень. Неподвижен воздух, густо настоенный хвоей.

После долгой зимней стужи, после холодных туманов земля распахнула отогретую солнцем грудь, чтобы вскормить жизнь.

— Ну как с паутиной? — спрашиваю я Геннадия, забираясь к нему в палатку.

— Пока всё по-прежнему. Макарова утром натягивала нити искусственного шёлка, но они оказались толстыми.

— Из штаба есть что?

— Официально ничего. Радист говорит, не могут найти кокон. Весь город обшарили, два пионерских отряда работают, с ног сбились. Премию установили двести рублей за кокон.