Тропою испытаний. Смерть меня подождет

От всех нас передайте Пашке спасибо, молодец, выручил! Сейчас запросим соседние станции о состоянии погоды, сообщим вам. У нас низкая облачность, горы закрыты.

Связываемся с партиями Сипотенко и Лемеша. На участке Макаровой лежит плотный туман, моросит дождь. Всё идёт не так, как надо: то беспокоились, что не найдём паутины, а теперь нет уверенности, что дождёмся лётной погоды.

— Вот и получается: хвост вытащишь — нос завязнет; нос вытащишь — хвост завязнет, а дело ни с места! — грустно говорит Василий Николаевич.

Я радировал Плоткину: «Погоды нет. Машину держите в полной готовности.

Северные радиостанции дежурят весь день. Вам держать с нами связь через каждые тридцать минут. Если полёт состоится, вышлите газеты, письма нам и подразделению Пугачёва, лётчик сбросит их на обратном пути, если хватит у него бензина. Наш лагерь недалеко от маршрута самолёта и будет обозначен большим дымным костром».

Лемешу радировал обеспечить посадку самолёта, подвезти к площадке бензин.

В два часа пошёл дождь. Затух костёр. Крепко уснули собаки. Погода окончательно испортилась, пришлось отпустить радистов и отложить полёт до утра.

К вечеру потянул холодный низовик. Всполошилась чутко дремавшая тайга.

— Хуже всего ожидать или догонять, — говорит Василий Николаевич.

— К ночи ветер хорошо; в лесу много шума — тоже не плохо, — говорит Улукиткан.

— К погоде, что ли? — спросил я, посмотрев в дальний угол палатки, где сидит старик за починкой олочей.

Он приподнял маленькую голову, помигал глазами от света и почесал бок.

— Когда ухо слышит шаги зверя, по ним можно догадаться, кто идёт: сохатый или медведь. Если глаза смотрят на тучу, они должны знать, что не из каждой падает дождь.

В двадцать два часа Плоткин вызвал меня к микрофону.

— Синоптик обещает на завтра лётный день, — сказал он. — С севера на запад идёт антициклон. Прошу дать сводку погоды к шести утра.

— С Пашкой рассчитались?

— Ещё утром. Обрадовался, ведь это его первый заработок. Деньги получила сама бабушка. Приятная старушка и, как видно, строгих правил. Старику дала три рубля, Пашке несколько монет и уехала сама в зимовье. А дедушка Гурьяныч с Пашкой вышли на улицу, уселись на скамеечке и, как сиротки, долго сидели молча.

Видно, старушка расстроила их планы, не так распределила заработок. Вечером дедушка зашёл ко мне на квартиру, говорит, что они с внуком были за ружьё, а старушка как оглохла, повернула деньги на одёжину. Конечно, тоже нужно. Спрашивал, нет ли у нас старенького дробовика, хотя бы ствол. Говорит, парнишка пристрастился к охоте, а стрелять не из чего.

— Если на складе найдёте что-нибудь подходящее из старых одностволок, выдайте ему, — сказал я.