Скажи миру – «нет!»

Я увидел, как Танька и Валька Северцева, подойдя к кромке, стреляют в них из аркебуз; стреляют-заряжают-стреляют…

Андрей Соколов волок кого-то за ноги из палатки, одновременно тыча в темноту тесаком. Басс, запрокинув голову, сидел на валуне, и Наташка Мигачева бинтовала ему рассеченное лицо. Урса карабкался на прибрежную скалу; сорвался, и взлетевший палаш Сергея перерубил ему позвоночник. Ирка Сухоручкина, упершись ногой в грудь стоящему на коленях урса, тянула из него корду…

Удар, еще удар – рубящие в живот. С хлюпаньем урса падает в собственные внутренности; дага вонзается ему в глаз и ударяется внутри в череп.

Перешагиваю через труп. Трое поворачиваются и бегут от меня, но на их пути возникает Саня, свистит кистень… Андрюшка Альхимович охотничьим ножом перерезает горло стоящему на коленях урса… Еще один пятится в глубокий сугроб, придерживая – очень осторожно – руками вошедшую ему в живот валлонку Бэна.

Потом крики, лязг и стоны начали утихать. Утихли совсем. Слышался только голос Ольки Жаворонковой:

– Никто не ранен? Раненые есть?

Меня больше интересовало, есть ли убитые… Но среди тел, чернеющих в снегу, наших не было видно.

А вот раненые были, и не один Басс, которому ятаган рассек лицо справа от глаза до подбородка. Арнис терял кровь целыми горстями – ему раскроили грудь в двух местах, разрубив несколько ребер. Удивительно, что он еще держался на ногах. Олег Фирсов сидел в снегу, девчонки вокруг него хлопотали – его ранили ассегаем глубоко в живот, и он только тяжело дышал и тихо бормотал: «Жжет, елки-палки, как жжет-то, а…» Игорю Северцеву разрубили левое бедро топором, но он ухитрялся даже шутить с Кристиной и что-то насвистывать. Из девчонок ранили Наташку Мигачеву – брошенная толла распорола ей левый бок, неглубоко, но крови было много. Наташка зажала бок снятой крагой и не только не жаловалась, но и ухитрялась помогать раненым, пока не заметили, что она и сама задета.

Ко мне подошел Вадим. Бастард у него был в крови до рукояти.

– Восьмерых взяли живыми, – сказал он и окровавленной боевой перчаткой – не крагой – провел по лицу. – Что с ними делать, князь?

– В костер, – ответил я, и серые глаза Вадима расширились. – Всех в костер, какой побольше. Что непонятно?

– Да, князь, – ответил Вадим.

Рассвет был прозрачным и холодным, как оставленное на морозе стекло. Мы все стояли за ручьем, над могилой, вырытой в мерзлой земле под отваленной гранитной плитой. Сталь постукивала о камень – Колька выбивал на граните короткие строчки прощания. Не пришли только Олег Фирсов (он просто не мог подняться) и сам Арнис (литовец лежал без сознания). Даже Север, опираясь на самодельный костыль и плечо Кристины, стоял вместе со всеми.

Ленка лежала на расчищенных от снега камнях, закрытых меховым плащом.