Совдетство. Школьные окна

От «Солнцедара» разило фруктовой химией, на вкус он оказался едко-сладким и крепким, почти как заводской спирт из манерки Тимофеича. У меня на миг перехватило дыхание, а желудок содрогнулся…

Однажды был такой случай: Лида разогревала на кухне ужин, и отец, как обычно, воспользовался этим, достал из бокового кармана зимнего пальто, висевшего в гардеробе, заветную фляжку, плеснул в фужер, разбавил водой из графина и повернулся, чтобы спрятать остатки в тайник, а тут влетел я, разгоряченный, с улицы, увидел на столе фужер с водой, схватил и, не успев сделать полный глоток, почувствовал во рту жгучую горечь, выплюнул и схватился за горло, его словно запечатало горячим сургучом.

Тимофеич, поняв, что стряслось, испугался, заставил меня дышать носом, пообещал, что я теперь буду жить при коммунизме – мороженое по первому же требованию, но при условии: Лиде ни слова! А она как раз вошла в комнату с шипящей сковородой:

– Сынок, почему тебя глаза красные?

– Мячом в живот попали… – соврал я.

– Поаккуратнее надо.

– Верно мать говорит! Смотри, вон Яшину на чемпионате с углового два ребра сломали! – строго предостерег меня Тимофеич и незаметно подмигнул.

Но вот вопрос: два эскимо – это разве коммунизм?

Тошнотворный привкус от «Солнцедара» я срочно заел плавленым сырком, тающим во рту. По телу разлилось приятное тепло, в ушах запели кузнечики, а в голове, закружившейся от легкости, заерзали бедовые мысли и желания.

– Серый, спой! – попросил Сталин, закуривая.

– Нет, «Гроб со смыком».

И «морячок» загнусавил:

Тут в темном угловом окне зажегся ядовитый свет, створки, еще не заклеенные на зиму бумагой, распахнулись, в проеме, взметая тюль, возник мощный женский силуэт, и скандальный голос рявкнул:

– Эй, это что еще тут за кошачий концерт? Проваливай, а то наряд вызову!

– Вызывай! – крикнул Сталин, налил себе еще, выпил залпом и продолжил песню дурным фальцетом:

Пока он пел, Серый и Корень тоже дерябнули, уже не морщась и не закусывая.

Остатки из бутылки они слили мне. Я колебался: в желудке, как живой, зашевелился комок тошноты. Глянув на мои страдания, одноклассник вырвал у меня чашку, осушил одним духом, а потом со злостью шарахнул ее о кирпичную стену, да так, что брызнули осколки.

– Зачем? – вскричал я в ужасе.

Что я скажу Лиде, когда, не найдя в серванте свою любимую чашку с елочками, она посмотрит на меня с жалобно-немым вопросом? На Сашку-вредителя свалить не получится: он с понедельника в саду на пятидневке. Кошмар! Хуже не придумаешь, хуже только жуткая история с блузкой. В третьем классе я выяснил: если набрать в авторучку чернила, а потом резко сдавить резиновую пипетку, из-под пера вылетает струя, бьющая почти на два метра.