Совдетство. Школьные окна

И я соврал, будто уже поздно – прием экспонатов в музей закончен. «Герой» страшно расстроился и пообещал нажаловаться в райком.

В борьбе за право поехать в Ленинград победил сильнейший – я! До последнего момента со мной ноздря в ноздрю шел Виноград, он тоже добыл три экспоната: походный котелок, пилотку с облупленной звездой и гвардейский значок, но воспоминания ему удалось вырвать только у двух ветеранов, третий отказался наотрез, а схитрить, как я, Колька, видно, не догадался…

В Волхов на поезде отправилась целая делегация: оказывается, не только мы носим имя Александра Лукьянова.

От нашей школы поехали Славик и я. Путешествовали плацкартом, устроив еловый венок с красными лентами на полке для багажа. Запах хвои немного перебивал потную духоту пассажирского многолюдья. Проводник разносил чай, умело зажав в каждой руке по четыре подстаканника. За окнами проносились леса, поля, деревушки, кирпичные церкви без куполов, на некоторых было написано «Клуб» или «Склад». За сто первым километром, как обычно, не обнаружилось никаких следов высланных нарушителей правопорядка. Настала ночь, и только редкий беглый свет за стеклом подтверждал, что заоконная тьма обитаема. Лежа под потолком, я подобрал словосочетание, точно укладывающееся в ритм стучащих колес: «Мы едем в Волхов, мы едем в Волхов, мы едем в Волхов…» – и уснул.

…На кладбище играл военный оркестр, медная музыка отзывалась в сердце печалью и непонятной надеждой. Мать героя Лукьянова, шустрая старушка в темном платочке, долго и тщательно расправляла ленты на венках так, чтобы были видны все надписи, раскладывала по ранжиру цветы и благодарила нас за то, что приехали «к сыночку», мол, «очень душевно благодарны».

Потом мы осмотрели плотину Волховской ГЭС. Впечатляет! Раньше из подобных сооружений я видел только запруду на реке Рожайке, недалеко от нашего пионерского лагеря. Но Славик лишь усмехнулся: мол, тоже мне – Ниагара для бедных.

Потом нас на автобусе отвезли в Ленинград, мы долго гуляли по вечернему городу, наконец настала сумеречная серая ночь, и я увидел, как разводят мосты, после чего на другую сторону Невы не попадешь ни за какие деньги. Особенно меня впечатлили милицейские будки и фонарные столбы, вознесенные высоко вверх и накренившиеся параллельно земле.

Когда мы возвращались по набережной в интернат, где нам выделили койки, Славик вдруг остановился как вкопанный, сначала сдерживался, а потом заплакал навзрыд: оказалось, на этом самом месте умерла в 1942-м от голода его мать, несла домой воду из проруби и окоченела. Его долго успокаивали, даже налили в медицинских целях, когда мы добрались до места ночлега, стакан водки, он взял с меня честное пионерское, что я не выдам его, и залпом выпил.