Совдетство. Школьные окна

– Звездец котенку! Сдал-таки нас, гнида рыжая! Тогда все ясно. А то хрень какая-то получалась: из-за двух окошек целую облаву с собаками устроили.

– Еще бы! Ты хоть знаешь, кто у Левки папаша?

– Теперь знаю. Надо сливать воду. К братановым корешкам нельзя, их пасут. У тебя есть где переночевать?

– Если только на чердаке.

– А я там не задубею?

– Там матрас и старые одеяла есть. Дядя Витя Петрыкин с похмелья даже зимой отлеживается – и ничего, жив.

– Только я впереди – на разведку.

Дядя Гриша уже запер на огромный засов наши железные ворота, склепанные еще при царе, но калитка, как обычно, настежь. Я осторожно, по-шпионски, заглянул во двор – никого, кроме двух котов, осваивавших бак с мослами, и хотя пищевые отходы положено вывозить из столовой в конце рабочего дня, обычно они ждут своей очереди подолгу, распространяя в жару жуткий запах. Лида давно хочет просигналить куда положено, но никак не соберется. Я приоткрыл парадную дверь, тоже старинную, тяжелую, заглянул: вроде безлюдно, и махнул рукой Сталину, притаившемуся за углом. Он тенью скользнул за мной следом. На верхней площадке тоже никого не оказалось, только с большой кухни доносились женские голоса и тянуло выпечкой. Теперь надо было незаметно подняться на третий этаж. Я на всякий случай придумал отговорку, мол, мы с другом идем проведать Мишку Петрыкина, их комната как раз слева от входа на чердак. Впереди нас подстерегала опасность – место для курения: продавленное кресло, облезлый ломберный столик и оловянная плошка-пепельница. Там, как на посту, обычно сидела тетя Эмма и смолила крепчайшие махорочные сигареты, от них дохли даже неуморимые московские тараканы. Однако сегодня мне везло: бычок, минуту назад ввинченный в пепельницу, еще дымился, но путь был свободен. На чердак вели три деревянные ступеньки и низкая дверь, обитая жестью. В петлях, конечно, торчал здоровенный замок, но ключ давно потеряли, и дужка свободно вынималась из паза. Мы зашли – внутри пахло старинной пылью, лежалой бумагой, кошачьей жизнью и свежим накрахмаленным бельем, свисавшим с веревок. С карнизов доносилось сонное бормотание голубей. Я включил тусклый свет и провел друга в дальний угол, там на кирпичах покоилась деревянная рама с матрасом, застеленным древним байковым одеялом, подушкой служила стопка желтых газет, перевязанных веревкой. Вместо прикроватной тумбочки стоял ящик, а на нем жестянка из-под частика, полная окурков.

– Клевая хаза, ёпт! Пошамать что-нибудь принеси!

Я погасил свет и отправился домой, повторяя про себя слова, объясняющие мое позднее возвращение домой. Бабка Эмма снова была на посту и пускала во все стороны струйки удушливого махорочного дыма.