Совдетство. Школьные окна

– А чем это пахнет? – Маман шумно втянула ноздрями воздух, и я с ужасом вспомнил, что на радостях забыл пожевать перед домом мускатный орех, стыренный у Тимофеича.

– Не знаю… – пробормотал я и попятился, понимая, что вот сейчас и начнется самое страшное:

«Что-о-о-о-о? Дыхни! Не может быть! Кошмар! Дожили! Юрка-то у нас – пьяница!»

– Ми-иша, как не стыдно! – взвыла маман. – И когда только успел? Какой ты пример сыну подаешь!

– Только не надо мне персональное дело шить! Не в парткоме! Ну, успел, успел, – не стал отпираться отец. – А как такую игру на сухую смотреть? Никаких нервов не хватит. Не вылезают из штрафной площадки, а забить не могут, косоногие! А ты знаешь, какие у них зарплаты?

– Как у вашего директора.

– Триста восемьдесят?! Не может быть! – ахнула Лида.

– Если не больше! И за такие деньги даже Логофет как обгаженный бегает. Разве можно было Гершковича без присмотра оставлять!

– Безобразие… 380! За что? Люди за такие деньги уголь в шахте рубят! – возмутилась впечатлительная Лида. – Ладно, сынок, иди мой руки! Подожди, ты какой-то странный вернулся. Лица на тебе нет. Ну-ка, подойти! Что-то с тобой не так…

Я попятился, отчетливо сознавая: приближаться нельзя. Если она учует от меня отвратительный запах той вонючей мешанины, что мне пришлось пить, отовраться будет невозможно. Но я-то знал, чем можно сбить с толку маман: у взрослых такое же отношение к питанию детей, как у людей доброй воли к атомной войне. У нас в семье с недоеданием связана особая история.

– Подташнивает. Наверное, от голода… – обессиленным голосом промолвил я. – Ничего после школы не ел…

– Как ничего? Ты же домой после занятий заходил…

– Не успел… Торопился…

– Разве можно! Опять в обморок хочешь грохнуться? Забыл?! Мыть руки и за стол! Немедленно!

В пятом классе мне, как председателю правофлангового отряда, доверили 19 мая стоять со знаменем на сцене Дома пионеров. Был полный зал, в президиуме за длинным столом в два ряда сидели разные руководители и знатные люди района, даже один Герой Соцтруда. На трибуне менялись ораторы и говорили, говорили, говорили… Такие речи напоминают мне детскую трубу-калейдоскоп: посмотришь в окуляр на свет, а там, внутри, сияющий узор невиданной красы, встряхнешь игрушку, глянешь снова – еще краше, просто невероятный орнамент, и так до бесконечности… Но если раскурочить картонный цилиндр, внутри обнаружится полгорстки невзрачных осколков, а дивные витражи – результат хитро устроенных зеркал.