SPA-чистилище

Рядом с ложем, на полу, валялась стопка распечатанных на компьютере листов. Ходасевич сразу подошел к ним – присел, поднял. То были порнографические снимки. На всех были изображены мальчики нежного возраста.

Ковригин вдруг закрыл лицо рукой.

С нарастающей брезгливостью полковник перелистал находку.

– Каждый имеет право на чудачества, – сказал Валерий Петрович. Ему отчего-то стало жалко музыканта. – Правда, до тех пор, пока они не затрагивают прав других людей.

Ковригин ничего не ответил.

Ходасевич подошел вплотную к пианисту. Он вынужден быть жестоким. Психологическая жесткость давала при допросах со столь слабыми людьми, как Ковригин, поразительные результаты – как пытки в отношении рабов в Древней Греции.

А отставник – не надо забывать – действовал в интересах исчезнувшей Аллы Михайловны. И еще – в интересах юных мальчишек – в том числе тех, что были изображены на отвратительных фотках у ковригинской кровати.

Полковник приблизился к пианисту вплотную. Насильно отвел его руку от лица. В глазах пианиста блестели слезы.

– У тебя есть тайное помещение?

Ковригин воскликнул:

– Нет! – и дернулся.

Ходасевич цепко придержал его обеими руками за локти. Теперь их лица разделяло не более полуметра. Полковник вперился в зрачки допрашиваемого.

– У тебя есть схрон? Подвал?

– Где тело мальчика-таджика?

– Я не знаю! Не знаю никакого таджика!

– Где тело Аллы Михайловны?

– Не знаю!! Я не имею к ней никакого отношения!

– Когда ты в последний раз ее видел?

– Не помню… давно… недели три назад…

– Ты убил Ивана Ивановича?

– Боже мой, кто это?!

– Нет! Боже мой, зачем?!

– В девяносто первом ты попытался мальчика соблазнить. Иван Долинин ходил с тобой разбираться. Помнишь?!

– Нет, нет, нет, – страдальчески протянул музыкант. – Я ничего о нем не знаю… Меня тогда допрашивала милиция… Я тут ни при чем – клянусь вам!..

Судя по всему, Ковригин говорил правду – иначе грош цена практике, которую Ходасевич прошел в Краснознаменном институте. И еще – тем допросам, что он вел в полевых условиях в Анголе, а также в отношении изменников в парижской и брюссельской резидентурах. Обидно только, что приходится использовать свой богатый опыт против столь ничтожного человечка…

Полковник отпустил – почти оттолкнул музыканта. Сказал успокаивающим тоном, снова перейдя на «вы»:

– Боже мой, боже мой! – вдруг страдальчески воскликнул Ковригин. – Ну почему мне не дадут умереть спокойно?!

Он закрыл лицо обеими руками. Плечи его затряслись. Он заплакал – вероятно, от стыда и пережитого унижения.

Ходасевич слегка поддал носком ботинка детские снимки – они разлетелись по всей спальне, – обогнул неподвижного музыканта и спустился вниз.