Все, что мы когда-то любили

Есть не хочу, на еду смотреть не могу. Давление мучить начало, сахар поднялся, зрение рухнуло. Всю жизнь как орлица была, такое зрение. А теперь? Зубы посыпались, варикозы-шмарикозы. Короче, все и сразу. А кое-что постепенно. А отдыхать некогда. Готовить надо и себе, и скотине. И все остальное тоже надо: и постирать, и варенье сварить – фрукты пропадают. И компоты закрыть, и помидоры. И ткемали – мы без ткемали никуда. И аджику. В восемь вечера падаю, жизнь не мила. А тут мой нарисовывается. И, конечно, голодный. Вот думаю: ты ж у бабы был, что ж она тебя не накормила? Жадная, что ли? Нет, не жадная, безрукая.

– Ты ее знала? – удивился Журавлев.

– Эх, парень, – вздохнула Тамара, – у нас тут ветер разносит. Горный ветерок. И горное эхо. Слышал про такое? В одном селе скажут, в другом отдается. Все я знала. Донесли. Баба из соседнего села, Любка Разведенка, бездетная. Бездетная и безрукая. Вот муж и ушел. Тридцать пять, ничего так, фигуристая. Я-то к тому времени давно расплылась. И говорили про нее, что на передок слабая, мужиков прям насильно затаскивает. Мне, если честно, к тому времени было вообще все равно. Надоел мне Жорик хуже горькой редьки – век бы не видеть.

Но смотрю – нет, к ней насовсем не торопится. Зачем? Дома чисто, вкусно, привычно. Как в санатории – все подадут, чистое и глаженое в шкафу. Я прям мечтала, чтобы он к ней ушел. Веришь, мечтала! Но нет, не уходит. А выгнать его не могу – дом-то его, родительский.

И климакс этот меня замучил, и пухла как на дрожжах, и ноги отекали, и сердце прихватывало, и давление.

Как-то я резко превратилась в старуху. Смотрю на себя и глазам не верю: а ведь еще не старая, а старуха. Ничего не хочу, только покоя.

А тут дети стали мне внуков рожать. Одна за другой. Ну и на лето ко мне. И правильно, а куда же еще, как не к родной бабке в село на воздух да на все свежее?

И тут мой свалился. Допрыгался, сволочь. Инсульт. Ногу тянет, рука болтается, речь – как корова мычит, ни черта не разобрать.

Ну, думаю, вали к своей Любке! Пусть она за тобой ходит. Все, развожусь! И за что мне такое? Как же, развелась! – Тама горько вздохнула. – Ага. Во-первых, девки мои, дуры, ор подняли: «Это наш отец, это твой законный муж! Это, то… Ты, мама, должна, ты обязана. А если бы такое случилось с тобой?» Ну рассмешили! Говорю тебе – дуры. В папашу. Со мной! Да если б такое со мной, он бы в тот же день меня в больницу сдал и ни минуты бы не раздумывал! А они, мои дочки? Думаешь, забрали бы к себе?

Журавлев растерянно пожал плечами.

– Не знаю, Там. Честно, не знаю.

– Зато я знаю, – оборвала его Тамрико. – Наверняка знаю! Горько мне об этом, но тебе могу – не взяли бы, Игорек. Ни за что бы не взяли. Одна на другую перекидывали бы, ругались как собаки, а не взяли бы, нет. Другие они, понимаешь? Совсем другие.