Все, что мы когда-то любили

«Как можно меня уважать, – думал он, косясь на ее шею и грудь, – если я противен себе? Но как же хороша, стерва! Вот и ведусь как пацан».

Но как же потом было противно, мерзко и стыдно, как будто вляпался во что-то липкое, склизкое, чрезмерно сладкое и оттого тошнотворное.

Ну да, отказаться от нее он не мог, мечтал об одном: чтобы однажды она насовсем исчезла. Ах, как он желал ей богатого и надежного спутника!

* * *Почистив гору фундука – ох и ничего себе, сам удивился, – ушел к себе. Взял «Кортик» и блаженно вздохнул: теперь счастье не на дни, как в начале отпуска, а на часы и минуты. Значит, будем ловить минуты. Открыл книгу и не заметил, как задремал. Проснулся от деликатного покашливания и покрякивания за дверью. Шаркающие Тамарины шаги то приближались, то удалялись вместе со вздохами и похекиванием. Не выдержав, она постучала в дверь.

– Да не сплю я, не сплю! – гаркнул Журавлев. – Что ты там шуршишь! Заходи, коль разбудила.

Дверь осторожно приоткрылась, и в проеме показалось перепуганное, встревоженное и растерянное Тамино лицо.

– Кофе не хочешь? – заискивающе спросила она.

– Я-то хочу, – ворчливо ответил он, – а ты еще не напилась? Небось у Оксаны дали неслабо? Давление померяй, наркоманка!

Тама что-то залопотала, заохала и потопала на кухню.

Журавлев вышел во двор и со смаком вдохнул свежий, бодрящий вечерний воздух. Как же хорошо, господи! Вдали голубели и зеленели горы, пахло сушеной ромашкой и свежескошенной травой, кофе и сыроватой землей, пахло покоем и счастьем.

Он пил сладкий кофе, заедая его тонко нарезанным сулугуни: сладкое и соленое, любимые сочетания. А Тамара, подперев голову руками, сидела напротив и шумно вздыхала. В глазах ее плескались испуг и тоска.

– Слушай, Там, – не выдержал он, – у тебя что-то случилось?

Тамара не ответила.

– Нет, правда, – разозлился он, – я же вижу, что ты сама не своя! С Оксаной поругалась? Или с Тимуром? Или что-то с девочками?

Скорбно вздыхая, она продолжала молчать.

– Ну как знаешь! – разозлился он, со стуком поставив на стол пустую чашку. – Все интригуешь, актриса погорелого театра! Я прогуляться.

– Игоречек! – Его догнал тихий, отчаянный вопль. – Подожди! Клянусь, сейчас все объясню! Честное слово!

– А что сразу не рассказала? – желчно осведомился он.

– Скромность, – потупив глаза, ответила Тама.

И тут Журавлев от души рассмеялся.

Дело и вправду оказалось непростое. А для него так и вовсе неподъемное. Завтра в соседнем селе, пятьдесят, между прочим, километров, играли свадьбу Тамарины родственники.

– Дальние, совсем дальние, но ты же знаешь, как у нас с родней! Так вот, Тимур, сукин сын, заболел – давление у него, видите ли! Лежит плашмя, и Нанка орет, что никуда его не отпустит.