Все, что мы когда-то любили

"

"Анна не заметила, как задремала прямо на стуле, положив голову на край больничной кровати, от которой шел запах дешевого мыла, резиновой клеенки и кисловатый металла, но эти запахи казались ей замечательными – рядом спокойно спал ее сын.

Она проснулась в семь утра, когда отделение ожило, захлопотало, по длинному коридору сновали сестрички, торопились врачи, хлопали двери, что-то позвякивало – металл или стекло, Анна не поняла.

Она тряхнула головой, пытаясь прийти в себя, и посмотрела на сына. Он лежал спокойно и недвижимо, а его прозрачные голубые глаза были открыты. Мальчик смотрел в потолок.

На его лице было написано полное спокойствие и даже… Господи! На его лице впервые было что-то написано. Впервые его застывший взгляд ей показался осмысленным.

Анна дотронулась до его лба и все поняла.

Она не помнила ни своего дикого крика и глубокого обморока, ни Марека, ворвавшегося в палату и кричащего страшным, животным рыком.

Она не помнила, что разбила голову, разбила сильно, кафельный пол был в крови, и руки мужа были в крови. Не помнила, как начались суета, крики и охи, как в палату врывались врачи и медсестры, как кто-то положил ее на каталку и повез в перевязочную, а кто-то пытался сделать укол Мареку, но он кричал, вырывался и выл по-собачьи.

Его вой был страшен, перепуганные врачи выскакивали из палаты, а молоденькая докторица, расплакавшись, заткнула пальцами уши.

Казалось, все отделение встало с ног на голову.

В коридоре толпились перепуганные, ничего не понимающие больные.

Только Мальчик оставался на своем месте и так же спокойно и безмятежно смотрел в потолок.

Наконец кто-то сообразил и закрыл ему глаза.

Все остальное она помнила плохо: медсестру, которую нанял Марек, уколы, после которых Анна впадала в беспамятство.

Наверное, это ее и спасло.

Похороны, скомканные, короткие, словно всем хотелось поскорее с этим покончить.

Поминки, на которых были только свои: мама, сестра, Эстер и совсем коротко свекор.

Марек с неживым, застывшим взглядом.

Запах сердечных капель, пропитавших весь дом, и еще непонимание, что это всё, всё… Всё.

Она спала почти круглые сутки. Просыпалась накоротко, Марек заставлял ее съесть кусок хлеба и выпить чаю.

Анна не возражала, ей было все равно. Жевала машинально, думая об одном – скорее к себе, скорее лечь и закрыть глаза, провалиться и ни о чем не думать.

Краем уха слышала, что Эстер плохо и она снова попала в больницу.

Приходила мама, в доме начинало пахнуть супом, мама распахивала окна, чтобы впустить свежий воздух, но Анне становилось холодно, и, закутавшись в одеяло, она молила об одном: чтобы к ней в комнату никто не заходил. Никто. Ни мама, ни муж, ни свекровь.

А больше никого не было.

Потом она поняла, что ей снизили дозу успокоительных и спать она стала меньше.