Тайная лавка ядов

– С этим все, – спросил Джеймс, – или мне надо подписать заявление?

Вид у него был усталый и расстроенный.

Старший полицейский сунул руку в карман и вынул визитку. Он устроил целое представление, постучав карточкой о стол у входа, а потом направился к двери.

– Если что-то изменится, мистер Парсуэлл, или если захотите о чем-то поговорить с нами наедине, позвоните по номеру на карточке.

– Ладно, – ответил Джеймс, закатывая глаза.

Потом, даже не бросив на меня виноватого взгляда, полицейские вышли из комнаты.

Мучения предшествующего часа закончились, и я с благодарностью опустилась на край кровати Джеймса.

– Спасибо, – пробормотала я. – Ты вовремя. Если бы подождал еще, я могла бы тебе звонить из тюремной камеры.

Я посмотрела на мониторы рядом с ним, на мигающий экран с ломаными линиями и цифрами, которых не понимала. Но его пульс казался ровным, и никакие тревожные лампочки тоже не мигали. Я сомневалась, признаваться ли в этом, но оставила гордость и все-таки сказала:

– Я думала, что могу тебя потерять. В смысле, по-настоящему потерять.

Губы Джеймса изогнулись в слабой улыбке.

– Мы не созданы быть врозь, Кэролайн.

Он сжал мою руку с выжидающим лицом.

Повисло долгое молчание, мы оба затаили дыхание, глядя друг другу в глаза. Казалось, все наше будущее зависит от моего ответа – от моего согласия с его заявлением.

– Мне нужно на воздух, – наконец сказала я, отводя глаза. – Скоро вернусь.

Потом, бережно выпустив его руку, я шагнула прочь и вышла из комнаты.

Выйдя из палаты Джеймса, я решилась пойти по коридору в пустой приемный покой, где устроилась в дальнем углу на диване. На столе рядом с огромной коробкой бумажных салфеток стояла ваза со свежими цветами. Салфетки вот-вот должны были мне понадобиться: глаза как иголками кололи слезы.

Я откинулась на подушку и тихонько всхлипнула, прижав к глазам салфетку, чтобы она впитал не только слезы, но и все, что выливалось из меня: облегчение от того, что Джеймсу стало легче, вместе с непрекращающимся ощущением предательства из-за его неверности, несправедливость расспросов полицейских, сознание того, что я не сказала им всей… правды.

Я не была так уж невинна.

Неужели я только вчера пробралась вглубь Малого переулка? Казалось, это было в прошлой жизни. Как Джеймс умудрился месяцами скрывать свою неверность? Я всего несколько часов скрывала свою тайну от Джеймса, Гейнор и двоих полицейских, но это оказалось почти физически невыносимо.

Зачем мы страдаем, чтобы сохранить тайны? Просто чтобы защитить себя или чтобы защитить других? Женщины-аптекаря давно не было на свете, она умерла больше двухсот лет назад. У меня не было никаких причин ее оберегать.

Они стояли рядышком, как двое провинившихся детей в комнате для игр: тайна Джеймса и моя.