Тайная лавка ядов

– Постойте, – взмолилась я, – п-пожалуйста, не оставляйте меня здесь одну.

Сомнений быть не могло: меня снова настигло какое-то ужасное чародейство. Дух мистера Эмвелла, возможно, и оставил его наверху, но, как Джоанна, не совсем ушел. Что еще могло исторгнуть у меня кровь в тот самый миг, когда он умер?

Я осела на пол, на колени, по лицу у меня лились крупные слезы.

– Не оставляйте меня, – снова взмолилась я.

Госпожа странно на меня посмотрела, потому что оставляла меня одну в комнате уже сотни раз, но я чувствовала, как истекаю влажным теплом каждую секунду. Не поднимаясь с пола, я указала на диван, где мы сидели, а вокруг нас плясали тени от свечей, подходя все ближе, дразня меня, и в каждой скрывался мистер Эмвелл.

10. Нелла. 7 февраля 1791 года

Седьмого февраля в бочонке с ячменем оставили новую записку.

Прежде чем прочесть ее, я подняла тонкий пергамент – тонкий, как кожа моих усталых рук, – и вдохнула запах духов. Вишня, с тонами лаванды и розовой воды.

Как и по письму Элайзы, увидев уверенные завитки и ровные петли чернил, я сразу поняла, что написавшая его хорошо воспитана и грамотна. Я представила женщину моих лет: хозяйку дома, жену торговца. Представила сердечную верную подругу, но не светскую даму, кого-то, кто находит удовольствие в увеселительных садах и театрах, но не так, как куртизанка. Представила полную грудь, бедра. Мать.

Но когда я уняла воображение и принялась читать тщательно выведенные слова, у меня пересохло во рту. Записка была очень необычной. Как будто написавшая ее сомневалась, стоит ли говорить, чего она хочет, и предпочла уклончиво намекнуть. Я уронила записку на стол. Поднесла к пергаменту свечу и перечитала:

Я рассекла каждую строку, как внутренности крысы, в поисках глубоко спрятанных ключей. В хозяйстве у женщины имелись лакей и сторожка привратника, так что я предположила, что она состоятельна. Меня это обеспокоило, потому что вмешиваться в дела богатых мне не было резона, я за годы поняла, как они непредсказуемы и неуравновешенны. И женщина хотела чего-то «обостряющего похоть», чтобы он – надо полагать, муж – мог умереть в любовных объятиях – надо полагать, с любовницей. Расклад меня поразил некоторой извращенностью, письмо мне не нравилось.

И все нужно подготовить за два дня. Времени едва хватало.

Но и письмо Элайзы мне не понравилось, а все вышло как нельзя лучше. Я была уверена, что тяжелое чувство от этого письма тоже можно объяснить болями в теле и истерзанным духом. Возможно, отныне каждое письмо будет вызывать у меня тревогу. К этому я, наверное, смогу привыкнуть, как привыкла к отсутствию света в лавке.