Только между нами (СИ)

Он сжимает мои щёки руками, глубоко вдыхает, будто желая высосать между нами весь воздух, целует с новой силой. Мои пальцы путают его волосы, вспоминая их густоту, трогают шею, забираются под расстёгнутую рубашку. Дело не в сексе, совсем не в сексе. Просто мне надо, потому что страшно не успеть. Каким он стал? Как сильно изменился и насколько остался прежним? Я изголодалась по каждой части его.

Слышу глухой стук сбрасываемых ботинок, чувствую его руки у себя на бёдрах. На мне джинсы… Джинсы — это плохо… Мне нужно ощущать его голой кожей. Матвей заматерел. Грудь стала рельефнее и шире, плечи крупнее.

Но запах по-прежнему не изменился. Он пахнет светом.

— Ты какая красивая… Даже не представляешь… Как можно быть такой?

А я не представляю, как можно быть таким, как он. Правда не представляю. Мне жаль каждую женщину, на чьём пути он повстречался, потому что его невозможно забыть. Необыкновенный. Искренний. Потрясающий.

Слёзы всё продолжают течь. Если я не плакала полтора года, это не значит, что их не было. Они копились и наконец увидели свет. Я по-прежнему не умею говорить так, как Матвей: отчаянно и бесхитростно сыпать комплиментами.

Но губы сами шевелятся, выталкивая наружу торопливую бессвязность:

— У меня никого… Никого… Совсем никого.

Совсем. Два года я никого к себе не подпускала, даже когда принимала решение пробовать. Потому что привыкший к солнцу не согласится на безжизненный свет ламп. Потому что Матвей показал мне так много, отдал столько тепла, что не сравнивать было невозможно. Невыносимо сидеть напротив другого мужчины и знать, что с ним точно не будет так. Матвей тоже всё у меня забрал. В Питер я приехала выпотрошенной оболочкой.

Моё плечо задевает угол стены, его ладонь сдавливает живот и, спустившись, дёргает пуговицу на джинсах.

Рубашка Матвея расстёгнута мной до конца, и теперь я отчаянно сражаюсь за его брюки. Приходится прекратить, когда он тянет вверх мой свитер. Кадры будущего щёлкают перед глазами: его голое тело на мне, губы целуют губы. «Скорее, скорее», — требовательно ноет внутри. Это говорит не возбуждение, это совсем другое. Жаром полыхают кожа и кровь, его близостью наэлектризована каждая клетка. Описать мою бурю словами — это будет плоско, банально. В ней столько оттенков и цветов, и каждый максимально сочный.

Приходится открыть глаза, потому что Матвей перестаёт меня целовать. Его грудь ходит ходуном, расширенные зрачки зафиксированы на моей шее.

Я не сразу осознаю, что стало объектом его внимания. Понимаю, когда пальцы, задев ключицу, оттягивают цепочку. Я так свыклась с этой вещью, что стала забывать.

— Ты носила? — глухо и растерянно спрашивает он. Его взгляд быстро перебегает с моего лица на обручальное кольцо, будто Матвей действительно не верит в увиденное.