Тоннель

Дылду в синем костюме польский водитель вспомнил сразу, и лицо его омрачилось. Начинали сбываться самые нехорошие предчувствия, которые мучили его еще с утра, после первого их разговора возле патрульного Форда, и он попытался использовать аргумент, который помог ему в прошлый раз.

— Ne rozumiem, — сказал он как можно иностраннее. — Nie mowie po rosyjsku*.

Но даже сам почувствовал, что теперь это сработает вряд ли.

— Документы, — невозмутимо повторила дылда и протянула руку. — Лейтенант, подойдите.

За спиной у нее возник рослый молодой полицейский, и все тут же стало очень официально.

Водитель ИВЕКО мысленно страстно проклял день, когда согласился на этот рейс, и полез в машину за накладными. В каждой из них черным по белому на двух языках было написано, что в фургоне рефрижератора хранится одиннадцать тонн овощных и восемь с половиной — фруктовых консервов в жестяных и стеклянных банках: фасоль в томате, зеленый горошек, маринованные огурцы, сливовый джем, компот из абрикосов и детское яблочное пюре — общей стоимостью сорок девять тысяч евро. И стоит только вынести эти бумаги на свет, как положение его, и без того незавидное, сделается почти безнадежным.

Спустя две с половиной долгих минуты, в течение которых рыжий дальнобойщик возился в кабине и вполголоса ругался по-польски, женщина-Мерседес заглянула наконец в документы, и лицо ее прояснилось. Казалось, она даже сейчас поцелует страницу. Поляк замер на верхней ступеньке тягача, как будто асфальт внизу был отравлен, и угрюмо ждал приговора.

— Мне придется попросить вас открыть кузов, — сказала женщина-Мерседес торжественно и строго.

Добровольцы затрепетали и сомкнули ряды.

— Nie moge, nie, — сразу отозвался водитель ИВЕКО, словно эта реплика готова была у него заранее.

 — Przepraszam, to nie jest dozwolone, nie!* — говорил он со своей ступеньки вниз, в чужие одинаковые лица, и чувствовал себя актером на любительской сцене, которого никто в зале не слушает, а он все-таки обязан доиграть роль до конца; и тут вдруг увидел в толпе знакомого человека в очках и перешел на английский: — Tell her! Please, you tell her, if I break the seal, I’ll loose my license!*

Смотреть на него было жалко.

— Look, I’m really sorry, I am, — сказал Митя сочувственно. — But there are three hundred hungry people here.

Nobody cares about your license right now. Just open the truck*.

— Да чего ты с ним по-английски-то, — зарычал Патриот. — Я, значит, его понимаю, а он меня нет? Завели тоже моду, братья-славяне, блядь. Понимаешь же, да, по-русски? Эй!

Рыжий поляк коротко зыркнул на него и сплюнул на асфальт.

— Понимаааешь, — улыбнулся Патриот. — Просят тебя по-хорошему, иди открывай!

— Переведите ему, что вопросы с таможней мы решим, — сказала женщина-Мерседес. — И с грузовладельцем тоже. Всё оформим документально, он получит компенсацию.