Тоннель

Окажись сейчас на Валерином месте двадцатишестилетний лейтенант, он бы сразу вспомнил три десятка компьютерных игр и примерно столько же фильмов. И упрятанный в стену склад только доказал бы ему, что он вскрыл призовой тайник и прошел уровень и что дальше поэтому все наконец повернется в лучшую сторону. Лейтенант, однако, в эту минуту находился в собственном страшном месте, а водителю Майбаха было шестьдесят два, и с 76-го по 78-й он служил в Казахстане, в радиационных войсках. Так что облегчения никакого не испытал, а, напротив, уверился окончательно, что ничего хорошего теперь впереди точно не будет, и впервые задался вопросом, увидит ли еще когда-нибудь жену и внучку.

Он оглянулся и посмотрел на длинную тяжелую машину, которую с трепетом и гордостью водил три с половиной года и которую привык считать убежищем, неуязвимым и безопасным, и ему остро захотелось шагнуть обратно, наружу. Взять и выйти отсюда и вернуться за руль. Просто вернуться, и всё.

Вода была теплая и пахла нагретой пластмассой, но все равно очень вкусная. Он и забыл, насколько вкусная бывает вода. Забыл про доктора и хозяйку сеттера, про злющую стерву из Мерседеса и даже про воздух, которого почти не осталось, и просто пил прямо из неудобной пятилитровой бутыли, захлебываясь и обливаясь, пока не затошнило.

И только потом подумал, что все же, наверно, смотрели, как он пьет. Все видели — и доктор, и клетчатый Коля, и его заплаканная жена. Подбородок у лейтенанта был мокрый и рубашка спереди тоже была мокрая, потому что пил он неаккуратно и много пролил, и оборачиваться ему теперь не хотелось, чтобы ни с кем не встретиться взглядом.

Его бывший задержанный глядел на него, склонив голову набок, по-родительски нежно.

— Не спеши, лейтенант, — сказал он улыбаясь. — Есть еще. И еда скоро будет. Я с толстухой этой вашей договорился, нормально, прям сюда нам принесут, как в ресторане.

Что-то в нем поменялось, в этом худом человеке, которому он, старлей, разбил вчера лицо и как следует засадил ногой под ребра (вспоминать об этом сейчас было очень неуютно). Все вроде было по-прежнему: синяки на запястьях, раздутая скула, пятна засохшей крови на рубашке и даже стремная эта улыбка. Но почему-то пугал он старлея даже сильнее, чем тогда, у дальней решетки.

— Повернулось-то как все, а? — спросил человек с разбитым лицом. — Это я к чему, старлей, слушай. Не ходи ты никуда. Им же насрать на тебя — и бабе этой, и кто там с ней еще. Они такие же, как твой капитан, для них люди — говно. Ну чего ты им, обязан, что ли? Ты нормальный парень, я тогда еще понял. Ты не такой.

С этими словами он качнулся вперед и обнял лейтенанта за плечо. Лейтенант вздрогнул, но отодвинуться не посмел.

— Они мутят чего-то, точно тебе говорю.