Тоннель

Он сунул Патриоту в руки фонарь, взял от стены ружье и пошел им навстречу.

— Ну чего, — опять сказал Патриот и махнул голубым фонарем. Нос у него был разбит, глаза начали заплывать.

Митя тоже посмотрел в темную узкую трубу с кабелями по стенам, как до этого бригадир, а потом на Сашу.

— Ты моих там найди, — сказал ей Патриот. — И всех наших. Приведешь их?

— Конечно, — сказала Саша. Она очень была красивая, очень.

— Только точно, — сказал Патриот.

— Почему нельзя! Кто сказал, что нельзя! — закричала снаружи какая-то женщина, не в голубом, а другая. — Что ты встал-то! Ну чего ты встал, сволочь, сволочь, что ж вы делаете-то, сволочи!

— Надо предупредить, чтоб детей пустили, — сказала Саша. — Дети тут посидят, детям можно.

Дед, конечно, не сдался, хоть ни разу еще Валера таким потрясенным его не видел, перепуганным даже, — а не сдался, не таков был дед. Капельницу из вены он выдернул, рукав раскатал обратно, ботинки даже надел, вышел на середину и сказал прямо целую речь — хорошую, громкую, не ругался при этом, не топал, а наоборот, обращался к грязным чужим мужикам ласково, как отец. Словом, речь получилась как в телевизоре: про тяжелые страшные времена, про коварных врагов, которые дождались момента, и что надо сплотиться, держать удар. И про Родину, которая встанет из пепла и возродится, что ей надо помочь и забыть о личном, принести жертвы. Очень правильно все говорил и длинно, а если и злился, то видно по нему не было.

Однако в одном углу как раз спорили, кому оставаться, а кому возвращаться назад и сколько есть времени, а в другом три каких-то хмыря обдирали с двухъярусных коек целлофан. У аптекарши с ее доктором в этот самый момент затеялся тоже какой-то скандал — в общем, и народу-то вроде было немного, а шум стоял как на рынке, и деда как будто никто не слушал, словно он и правда был телевизор.

И тогда он прибавил звук — тут Валера восхитился невольно, потому что капельница-то капельницей, а досталось сегодня старику изрядно и понятно было, что едет он уже на последнем газу, — и поворотился к углу, где решали, кого послать в госпиталь, а кто пробежится до грузовика, и сказал, что чудес не бывает. Только кажется, что все просто, но нет, и что если в шлюпку, где место для десяти, влезет впятеро больше, утонут все, и решения принимать надо взрослые, трудные. И понятно, что принимать их не хочется, но иначе никак, и что страна от нас требует трудных решений и жертв, да-да, жертв.

Тут в углах наконец притихли и обернулись. Лица были недобрые, но старик не заметил, он разогнался и опять говорил про врагов, пепел, Родину и про жертвы, ну дались ему эти жертвы, с тревогой думал Валера.