Тропами вереска

Но то была прислуга для гостей, к Шайтасу подошли прекрасные девы, прикрытые лишь своими огненными крыльями. У нас таких называют стражами цветка папоротника, жар-птицами. Красота их тел и лиц ослепляет, а крылья горят, словно пламя костров, что жгут люди в срединную ночь. Девы огненные склонились перед нами и подали демону золоченый кубок. Он сделал глоток и мне передал.

– Пей, Шаисса, пей, ведьма. Раздели со мной это вино, докажи, что по доброй воле пришла на наш праздник!

Я хотела отказаться, даже рот открыла, но вдруг стало тихо в огромном зале. Замерли звери, утихла музыка. И все взгляды к моему лицу приковались.

– Пей, ведьма… Пей, Шаисса… – Эхо пронеслось смерчем, взметнув пламя свечей. – Пей, пей, докажи!

В горле пересохло так, что я сглотнуть не могла, и жажда обуяла невыносимая. Поднесла кубок к лицу, понюхала. Пахло травами и студеной колодезной водой, живой и вкусной. Даже зубы заломило, так захотелось сделать глоток. Демон улыбался, но в алых глазах застыла насмешка.

– Что ж ты медлишь, Шаисса? Разве не знаешь, что гость должен испить из хозяйской чаши? Да и путь твой был тяжелым. Выпей из моей чаши, отведай, ведьма…

Голос демона сулил наслаждение, да и терять мне уже было нечего. Поднесла кубок к губам, глотнула. И поперхнулась, закашлялась, потому что вновь обманул демон: в кубке была живая и сладкая кровь…

Но Шайтас уже смеялся, лишь стер с моего лица капли поцелуями и хлопнул в ладоши:

– Отведала гостья угощение, а значит – наша навек!

– Наша… Наша! – подтвердило эхо.

И снова взметнулось пламя и закружила нечисть, а у меня в глазах потемнело, а потом стало так легко, словно превратилась я в тополиный летний пух. Демон подхватил меня и увлек в центр зала, в самую гущу, закружил, обнимая, прижимая к каменному телу, сверкая алыми глазами. Упиваясь своей властью и целуя мои губы. Перед глазами плыло, в голове стоял туман, и я уже без содрогания смотрела, как скидывают звери одежды, как сплетаются вокруг нас нагие тела. Лишь откинула голову, глядя на плывущие облака.

И Шайтас распахнул свои черные крылья, взмывая вверх со мной на руках.

– Наша, наша навек… – шептало надоедливое эхо, не желая замолкнуть.

Здесь вереск не цветет. Нет его здесь.

Крапива устилает дорожку, а между жгучих листьев таится красный цветок, алеет, манит, словно живой огонь. А стоит приблизиться – гаснет, прячется в густой траве. И загорается через десяток шагов. Деревья не шумят, стоят тихие и безмолвные, течет по коре густая янтарная смола, словно слезы. В вышине проплывают облака – темные, похожие на грозовые тучи, набухшие и тяжелые от клубящихся внутри молний. И когда они задевают острую иглу башни – лопаются, словно перезрелые плоды, проливаются дождем, и озаряется темное небо огненными вспышками.