Цепи его души

— Пойдем в гостиную, Шар… Пойдемте, мисс Руа, — поправляется она и кивает в сторону уходящего под лестницу коридора.

В гостиной Эрика в Дэрнсе мне бывать еще не доводилось, и в отличие от гостиной де Мортенов она гораздо более светлая. Что (лично для меня) удивительно, но я все равно рассматриваю ее с интересом. Светло-серое оживляется серебром и вставками орехового дерева на стенах, перетекающими в высоту под потолком. Им соответствует позолота рамы картины, на которой изображена бальная зала, и множество пар кружатся в танце. В остальном интерьер довольно прохладный: от обивки мебели до столика, где застыла полупрозрачная ваза.

Ваза интересна тем, что в ней живые цветы.

Судя по едва раскрывшимся бутонам, появились они здесь недавно, и мне очень интересно, как. Подарок Эрика Камилле?

Не хочу об этом думать.

И еще больше не хочу думать о том, что за странные отношения их связывают, если она замужем и не любит вспоминать о своем муже.

Камилла не садится, предлагая мне выбрать место, и я выбираю кресло.

Она опускается на диван, расправляет юбки и произносит:

— Жаме — моя девичья фамилия, мисс Руа.

Меня выдали замуж в пятнадцать лет. За человека, достаточно обеспеченного и знатного для того, чтобы закрыть глаза на некоторые его недостатки.

— Вы всерьез считаете, что это мне интересно?

Если я сегодня перейду все допустимые границы грубости, я это переживу. Точно как-нибудь переживу, в отличие от желания Камиллы напроситься ко мне в подруги.

— Я считаю, что вам интересен Пауль. Или Эрик, как мы обе знаем, — произносит она. — Поэтому мы сейчас здесь. Поверьте, я не имею ни малейшего удовольствия от разговора с вами, точно так же, как и вы.

— Чудесно, — говорю я. — Но я решительно не понимаю, каким образом связаны Эрик и ваш муж.

— Мой муж — граф, к слову сказать, родство с которым стало для моей семьи пропуском ко двору, обладал множеством недостатков, которые принято мужчинам прощать. Одним из них являлась склонность к причинению боли.

Да, это многое объясняет.

— В свою первую брачную ночь я познакомилась не с супружескими объятиями, а с плетью и кандалами в подвале мужа. Ему нравились мои крики, но еще больше ему нравилось брать меня, когда я кричала от боли.

Когда я отлежалась, сбежала и пришла с этим к родным, они сказали, что не станут вмешиваться в наши с ним отношения. Больше того, они сами отвезли меня к нему, и ты, я полагаю, можешь представить, что за этим последовало.

От таких откровений во мне кончились слова.

То есть умом я понимала, что мне нужно подняться, выйти из этой комнаты и плотно прикрыть за собой дверь, но сейчас почему-то продолжала сидеть, словно кресло оплело меня невидимыми корнями.