Цепи его души

Возможно, именно потому, что это действительно оказалось гораздо больше связано с Эриком, чем я себе представляла. Точнее, связано с тем, что я представляла, когда думала о наказаниях.

— Мой муж не использовал заживляющие мази или тем более зелья, и мое тело превратилось в уродливое отражение его жестокости. Каждый его дюйм был покрыт шрамами, глубокими или не очень. Ему это нравилось. Нравилось заставлять меня раздеваться и смотреть на них. Проводить по ним пальцами или повторять каплями раскаленного воска.

Она сумасшедшая, подумалось мне.

Она тронулась умом, и неудивительно.

После такого я бы тоже тронулась…

И, возможно, тоже смогла бы с легкостью рассказывать обо всем совершенно незнакомому человеку.

— Потом он решил, что этого недостаточно, — Камилла впервые за все время разговора посмотрела мне в глаза, до этого она рассматривала стены, обивку, подол собственного платья или руки. — И отвез меня в закрытый клуб, располагающийся на самом видном месте Ольвижа, под вывеской одного из известнейших кабаре. К своим друзьям, где все это происходило уже на виду у остальных.

— Замолчите! — я вскочила, сжимая кулаки и чувствуя, как все внутри переворачивается.

 — Я больше не стану слушать все это. Вы… вы… неужели вы не понимаете, что это… ужасно?

— О, я понимаю это лучше кого бы то ни было, Шарлотта, — Камилла поднялась следом, не отпуская моего взгляда. — Потому что его друзья не только смотрели, они были непосредственными участниками событий. Когда родилась Эмма, я часами вглядывалась в ее личико, чтобы понять, кто на самом деле ее отец. Вглядывалась, ненавидя ее с той же лютой силой, с которой ненавидела своего мужа.

Мечтая только о том, что однажды он подпустит меня к себе достаточно близко, чтобы я могла перерезать ему горло.

Теперь вместе со словами во мне кончился еще и воздух.

— К счастью, до того, как мне это удалось, я встретила Эрика.

Не в силах что-либо сказать или пошевелиться, я просто смотрела на нее, а она на меня.

— Он вытащил меня из этой грязи и боли, Шарлотта. Полубезумной, отчаявшейся, обожженной болью и ненавистью. Он научил меня любить себя и Эмму, заново, потому что когда я впервые оказалась в его доме, я умела только ненавидеть.

Несколько месяцев ему пришлось терпеть мои истерики, злость, недоверие и все, что было адресовано моему мужу и остальным мужчинам. Любой на его месте просто вышвырнул бы меня на улицу или сдал в лечебницу, а мою дочь отправил в приют, но он заботился о нас двоих. Он не подпускал ко мне ни моего мужа, ни моих родственников. Он терпел то, что я шарахалась от малейшей попытки ко мне прикоснуться, хотя ни разу не сделал мне ничего дурного.

Камилла замолчала, но лишь ненадолго, чтобы перевести дыхание.