Ты мой закат, ты мой рассвет

На всякий случай кладу носки обратно в корзину, взамен беру шапку с крохотными желтыми ушами и пытаюсь надеть на свой кулак.

Она налезает с трудом.

— Очкарик, ты уверена, что мы не перепутали отдел? Кажется, тут продают наряды для кукол.

У меня внутри что–то такое… Не страх, конечно, но я никогда не общался с детьми так близко. Тем более — с младенцами. Тем более с новорожденными.

Наташка была не первой женщиной с ребенком, с которой я встречался. Были и до нее. потому что мужчине в моем возрасте найти молодую девочку без развода и ребенка — это большая удача. Почти чудо. Но у всех моих бывших дети были старше трех: уже умели ходить, говорить, есть и в целом не требовали «особенного внимания» с моей стороны.

Младенцев я видел только по телеку.

Само собой, что не дурак и понимаю, что в животе у женщины не может поместиться крепкий карапуз.

Но… вот такой маленький?

— Мужчина, мы точно не ошиблись. — Очкарик явно наслаждается моим замешательством. Даже не собираюсь корчить крутого мужика.

На хрена, если я правда не представляю, что должно случиться, чтобы я по своей воле взял такого крохотного… живого человечка на руки.

Я же обязательно что–то сразу же ему сломаю.

— Ты будешь классным папочкой, — мурлычет моя замороченная писательница, потираясь щекой об мое плечо. Всегда так делает, когда в ее голове зреет какая–то на двести процентов ванильная херня. — С маленькой Фасолиной в розовом платьице и тех крохотных носочках, когда будет качать ее на своих татуированных руках. Имей ввиду, я наверняка буду пристраиваться где–то рядом и пускать счастливые радужные пузыри.

— Да я ее в руки не возьму, — говорю почему–то громким шепотом. — Очкарик, слушай, шутки шутками, но мне страшно до усрачки.

— Я сейчас вообще не шутила, — мотает головой и глуповато хихикает.

Обнимаю ее одной рукой, стараясь выдержать дистанцию между нами, чтобы не давить на живот, прижимаюсь носом к ее носу и нарочно дую, чтобы она фыркнула.

Очкарик вручает мне корзинку и топает дальше.

Задерживаюсь, чтобы посмотреть на нее сзади. Она теперь и ходит иначе: переваливается как утка, туда–сюда. И когда останавливается перед очередным прилавком, смешно, с задумчивым видом, складывает руки на животе.

Достаю телефон, чтобы потихоньку, пока не видит, сделать пару фоток на память. Йени не очень любит фотографироваться сейчас, говорит, что боится, если буду рассматривать ее страшненькие снимки и перестану видеть в ней неземное существо.

Только потому, что увлечен игрой в шпиона, не сразу понимаю, что кто–то сзади вроде как со мной разговаривает.

Поворачиваюсь, чтобы отказаться от помощи консультанта, но это другой человек. Не к ночи будь помянута, хоть на часах только три.

— Привет, Антон, — натянуто, словно через силу, улыбается Наташка.