Ты мой закат, ты мой рассвет

А заодно придумываю план, как нам, наконец, собрать в кулак всю нашу очень непростую семью.

Глава пятьдесят третья: Антон

У Очкарика на лице написано, что она счастлива.

Пока я заканчивал скрупулезную проверку и подписывал акты готовности, она бродила вокруг, заглядывала в каждое окно, осторожно, как будто они из карамели, трогала деревянную отделку стен.

И когда думала, что ее никто не видит показывала на все пальцем и рассказывала Асе, что это и как называется.

Так широко и счастливо, что я просто забил болт на здоровенный кредит, в который влез ради всего этого. Можно было проще, скромнее, меньше, дешевле. Можно было сократить расходы вдвое.

Можно было вообще не мудохаться с отделкой двора хотя бы до следующего года.

Я бы никогда не затеял все это ради женщины, с которой не хотел бы прожить всю жизнь.

Хоть, когда заложили фундамент, я не до конца осознавал, насколько она мне дорога.

Насколько сильно изменилась моя жизнь рядом с ней.

Когда уезжают последние работники, уже вечереет. Йени сидит в плетеном кресле на крыльце, одной рукой прижимая к себе Асю, а другой поглаживая между ушами наше белое чудовище.

Такая милая и трогательная в этот момент.

Хоть до сих пор очень бледная и с кругами под глазами.

Она оберегает дочь как коршун.

Никогда не жалуется на усталость, никогда не говорит что ее все достало.

Никогда не просит меня пойти к дочке, когда Ася устраивает пусть и редкие, но ночные капризы.

И всегда, когда наши взгляды встречаются, находит для меня улыбку. Иногда сонную, иногда веселую, иногда уставшую. Но всегда искреннюю. Не могу удержаться, чтобы не сфотографировать ее.

В последнее время стал каким–то адовым любителем собирать вот такие кадры: со стороны, без позирования.

Очкарик замечает вспышку камеры, вздыхает, качает головой и поправляет волосы.

Подхожу и плюхаюсь рядом на ступеньки. Тут уже ждет термос с порцией моего любимого иван–чая: моя маленькая хозяйка позаботилась обо всем. До сих пор не понимаю, как все эти бесконечные мелочи умещаются в ее голове. Как будто я постоянно в ее мыслях, и все, что она делает — делает с оглядкой на меня. А теперь еще и Асю. И даже кота.

— Зачем ты меня фотографируешь, когда я похожа на страшилу? — Она не обижается, но с этого лица на меня с укором смотрит каждая веснушка. — Будешь потом смотреть, поймешь, какая я не сексуальная и вообще…

Я бы сказал ей, что я буду делать, когда буду смотреть на нее, скажем, ночами в командировках, но как–то, блин, стыдно при дочери.

Смеюсь, подвигаюсь ближе, чтобы опереться спиной о ее колени, немного откидываю голову. Кот тут же начинает мурлыкать.

Пальцы Очкарика мягко чешут мой затылок.