Ты мой закат, ты мой рассвет

И что те компромиссы, о которых мы договаривались в тот вечер, когда я сделал предложение своему Очкарику — это все просто пустая херня. Ни о чем. Что в жизни все намного сложнее, чем найти женщину, которая не будет спать на мне, словно на подушке, потому что насмотрелась дурацких картинок в интернете. И что дело не во вкусных завтраках и вопросах: «А как мне сделать, чтобы тебе было хорошо?»

Дело в самом человеке.

В обыкновенной, не поддающейся логике потребности на уровне инстинктов делать так, чтобы этот человек был счастлив, здоров и в безопасности. И улыбалась именно так, как сейчас, когда замечает мой пристальный взгляд и смущенно прикрывает рот рукавом толстовки.

Милая и смешная до чертиков.

Абсолютная противоположность всем тем жгучим эффектным брюнеткам, которых я всегда предпочитал.

Но я не представляю рядом с собой никого другого. Не представляю никакую другую женщину в этом доме.

И что–то стреляет в голову: тяжело и сильно, как будто мозг вынесло выстрелом в висок.

Наверное, я очень груб, когда в два шага оказываюсь рядом и сгребаю Очкарика в охапку, приподнимая так, чтобы встала на носочки прямо поверх моих кроссовок.

По фигу, почищу потом.

Сейчас просто целовать ее: пока удивленно охает, приоткрывает губы — и я жадно провожу по ним языком, вталкиваю его глубже, наслаждаюсь вкусом легкого игристого вина на ее языке.

Шумит где–то за ушами.

Тянет и опускается в живот острым желанием.

Притягиваю Йени за бедра, плотно, наверняка до отпечатков моих пальцев на ее коже, которые потом превратятся в некрасивые синяки. Но когда пытаюсь взять себя в руки, Очкарик мычит и мотает головой, сама прижимается в ответ, потираясь об меня животом.

— Ася уснула полчаса назад, — стонет почти с болью, когда медленно тяну вниз молнию на толстовке.

— Она крепко спит, — ухмыляюсь я.

Это правда — нашу соню и из пушки не разбудить, что уж говорить о работающем пылесосе или — я очень надеюсь — громких криках ее мамы.

В башке мгновенно появляется такая картинка, что джинсы становятся слишком узкими.

— Ты… Уверена, что уже… можно?

Чуть не силой заставляю себя придержать руки и не расстегивать толстовку до самого конца. Под ней у Йени только какая–то тонкая домашняя майка, и хоть с грудным вскармливанием у нее не получилось, грудь ни капли не уменьшилась, и эти классные сиськи на тоненьком теле с узкой талией просто вышибают мне мозги.

Очкарик стреляет глазами.

Там не то, что черти — там ведьмовской шабаш.

— Вот сейчас мы это и проверим, муж.

Я еще только прикидываю, до какого места в доме хватит моего терпения и насколько все это будет безопасно_тихо_удобно_нужное_подчеркнуть, а Очкарик уже сама тянется ко мне всем телом, нарочно становится на самые кончики пальцев, чтобы ее грудь «легла» мне в руки.