Ты мой закат, ты мой рассвет

Не знал, что с ним делать, потому что никогда не страдал вещизмом и догадывался, что моя замороченная писательница захочет использовать его каждый день, а не держать под стеклом на лобном месте и трижды в день смахивать пыль метелкой из лебяжьего пуха.

Конечно, жаль тарелку.

Но она точно не стоит скандала. Даже если мать сделала все, чтобы я понял, как она расстроена тем, что я не встал на ее сторону.

Мы навели порядки в доме, переставили бытовую технику. Вместе с моим отцом и тестем пересмотрели планы, которые мастер набросал по идеям Йени. Кое в чем поржали. Кое–что оценили. В деталях переделали, но согласились, что глобально все отлично, предусмотрено в мелочах вплоть до розеток.

Так что, когда машины одна за другой медленно выезжают со двора, я чувствую одновременно и облегчение, и усталость. Не любитель я все эти семейные тусовки, даже если считаю, что они необходимы — и вся эта семейность и «быт» дают приятное чувство локтя: на кого еще положиться, как не на родню?

Очкарик, которая выходила провожать машины, возвращается, немного зябко кутаясь в мою черную толстовку. Она ей очень велика, и я непроизвольно улыбаюсь, когда жена на минуту о чем–то задумывается, теряет бдительность и опускает одну руку. Рукав болтается чуть не до колена, хотя у нас с Очкариком не настолько огромная разница в росте. Все дело в плечах: Йени «отъелась», но, хоть и перестала походить на ходячую мумию, все равно такая мелкая, что я до сих пор побаиваюсь до нее дотрагиваться.

И это с моим нормальным здоровым либидо.

После того, как я забрал своих девчонок домой, максимум, что у нас было — взаимный петтинг.

Потому что, хоть Ася и появилась раньше срока, не все прошло гладко и моей замороченной писательнице еще накладывали швы. Какие–то такие, после которых ей еще почти месяц даже садиться толком было нельзя. Так что перед выпиской врач загнал меня в кабинет, закрыл дверь и очень доходчиво объяснил, что сам мужчина и понимает потребности и наше длительное воздержание «до», но попросил беречь жену еще хотя бы месяц после выписки.

Так что я, как Челентано, не придумал ничего лучше, чем «пойти колоть дрова».

То есть — строить дом и активнее грести вверх по течению карьерной лестницы.

Ну или как это правильнее сказать.

И вот сейчас, когда Очкарик останавливается напротив странной насыпи из земли и разнокалиберных камней, которая когда–то превратится в альпийскую горку, и задумчиво смотрит куда–то в сторону, придерживая растрепанные ветром волосы, я понимаю, насколько, оказывается, готов к компромиссам.

Готом заталкивать в жопу свои желания и потребности, потому что так надо.

Не мне, а человеку, который стал неотъемлемой важной частью моей жизни.